Никто. Нисколько.

Далмау застыл на пороге выставочного зала. Пустое место зияло на стене там, где висела его работа. Люди с изумлением смотрели на эту пустоту, абсурдную посреди картин, наползающих друг на друга.

– Где она? – робко осведомилась Грегория.

– Что такое? – недоумевала Хосефа.

Далмау неверными шагами вошел в зал, встал посередине, вертел головой, вглядываясь во все картины, висевшие на стенах.

Его картины нигде не было. Значит, ее не перевесили в этом зале.

– Ей, наверное, нашли лучшее место, более выигрышное, – видя смятение Далмау, убежденно проговорила Грегория.

– Так и есть, – согласилась Хосефа.

Далмау направился к смотрителю, который стоял в углу и следил за тем, что происходит в зале. Женщины видели, как он допрашивает смотрителя, показывая пустое место на стене, смотритель явно не в курсе, судя по тому, как мотает головой и пожимает плечами; а Далмау все не отстает от него и тычет пальцем в стену.

– Ей нашли особое место, – стояла на своем Грегория, – картина того заслуживает.

Хосефа едва кивнула, видя, как сын стремительным шагом идет в их сторону.

– В администрацию! – бросил он на ходу.

Донья Беатрис приняла их с понурым видом, отнекивалась и оправдывалась, запинаясь; куда только подевалась прежняя элегантность, манеры, любезность. «Я ничего не знаю», – только и твердила она.

– Как это вы ничего не знаете? – кричал Далмау. – А моя картина? Где она?!

– Не могла же она исчезнуть, – пыталась вмешаться Грегория.

– Что с моей работой?! – неистовствовал Далмау.

Хосефа наблюдала за ними, закусив губу, закрывая глаза всякий раз, когда сын повышал голос, мотая головой при мысли о том, что они, наивные, опять понадеялись на что-то в мире, где все им чужие. Предполагала худшее, хотя и не знала, что именно. Оглядела себя: на ней то же цветастое платье, что и несколько лет назад, на первой выставке Далмау, где были представлены портреты trinxeraires, другого у нее не было. Грегория тоже надела воскресное платье, в котором, должно быть, ходит к мессе: чего уж больше, если для Бога достаточно? А Далмау… На нем старый пиджак в заплатках, такие же рубашка и брюки, и шапка заношенная, и башмаки; тысячу раз мать просила его купить себе новую одежду, а он отказывался, говорил, что ему так удобно, что он привык, проникся нежностью к ветхому тряпью.

– Не угодно ли пройти сюда?

Вопрос прозвучал за ее спиной, какой-то мужчина сделал знак следовать за ним. Далмау узнал его: Карлос Пиродзини, секретарь приемной комиссии, с приветливым выражением лица, с седыми усами, они хоть и выдавали его возраст, а было ему более шестидесяти лет, но все еще закручивались на кончиках, которые их обладатель то и дело теребил.