А тут еще Грегория. Далмау уставился на витое тельце улитки, нанизанное на палочку. Их отношения такие же: изломанные, стиснутые религией, они изначально были обречены… Далмау улыбнулся, держа перед собой улитку, и сунул ее в рот; вот именно, обречены на то, чтобы их поглотила реальность. Бога нет. Бог – фикция, которую поддерживают такие люди, как дон Мануэль, пользуясь невежеством народа для своих целей, угнетая его. Глотнул еще вина. Не выпуская стакана из рук, в очередной раз доказывал себе, что Церковь – не более чем структура, колоссально богатая и могущественная, ведущая ту же игру, что и дон Мануэль: контролирует людей, требует от них покорности, навязывает старорежимную мораль и древние заповеди, терзает совесть сознанием греха и стращает вечным огнем, отнимая тем самым свободу и право выбора. Да, с Грегорией нужно расстаться, она – живое воплощение всех этих ужасов.
Он поднес стакан к губам, и палочка, предназначенная для того, чтобы поддевать улиток, хрустнула в другой его руке. Какие они все козлы! Говенные святоши! Ханжи проклятые! Нет, его место не там, не с теми, кто идет по жизни, держась за святых и богородиц, но это не значит, что он должен отступить. Далмау взбодрился.
Он покончил с улитками и соусом, съел весь хлеб, макая его в кастрюльку, где оставалось масло, пока полностью не очистил ее, и попросил флан на десерт. Ему принесли щедрую порцию, с запахом ванили. Кофе. Без ликера. «Нет», – отказался он. Спиртного не надо. Еще кофе, покрепче. Теперь, хотя он и выпил порядком с тех пор, как покинул Дворец искусств, от обильной еды и кофе желудок успокоился и в голове прояснилось достаточно, чтобы вернуться домой, сесть за стол в съемной комнате и при свете свечи делать наброски: церкви горят, и горгульи, чудовища, которыми стращали верующих, предупреждая о том, какое зло творится за благодатными пределами храмов, оживают, разбивают витражи и приносят в освященные места грешное пламя.
Рассвет застал Далмау за столом, где сон одолел его, и голова упала на ворох листов, на которых запечатлевалось, обретало форму его новое видение искусства: живопись, взыскующая справедливости, далекая от буржуазного понятия о красоте. Он будет писать для рабочих. Покажет в своих творениях реальность народной борьбы, а начнет с атаки на Церковь, изобличая злодейства, одно из которых только что погубило его мечту. Так он решил, и это его решение единодушно подкрепили десятки рабочих, которые трудились в концертном зале Дворца музыки, когда Далмау, весь окоченевший, проспавший всего часа два на стуле, за столом, вошел в партер и направился к замыкающей стене, где сотрудники Маральяно все еще работали над