– У нас, рабочих, нет права отказываться от денег, – заявила она. Секретарь перестал считать. Грегория подняла взгляд. Далмау внимательно слушал мать, размышляя над ее словами. – Оставь горделивую позу для богачей и глупцов. Если тебе самому не нужна такая сумма, в наши тяжелые времена много нуждающихся, им можно помочь. Товарищи бедствуют, у них нет работы, но есть дети, которых надо кормить.

Далмау вручил деньги Хосефе прямо на лестнице Дворца. «Держи», – сказал ей сурово. Не дожидаясь возражений, быстро сбежал по ступенькам, оставив женщин наверху.

– Далмау… – позвала Грегория.

Он обернулся.

– Это все твои единоверцы, Грегория, – так ответил на ее призыв. – Выбрасывают картины на помойку, потом идут к мессе, исповедуются, причащаются и думают, что они лучше других. Ты не можешь быть и на той, и на другой стороне, милая.

Девушка расплакалась, а Далмау решительно зашагал в сторону старого квартала. Хосефа поколебалась немного, но Грегория плакала так безутешно, что все-таки отвела ее в сторонку, подальше от толпы, и молча встала рядом.

– Думаете, он это серьезно? – спросила девушка, не переставая рыдать.

– Да, – не стала скрывать Хосефа. – Далмау не поступится принципами.

– А мне что делать?

Ответа Грегория не получила.

Далмау вошел в таверну и спросил вина. После пребывания в Пекине он долго не пил вообще, не позволял себе ни глотка, но те же стабильность и спокойствие, благодаря которым он снова начал писать картины и радоваться жизни, привели его к мысли, что стакан вина за обедом или какая-нибудь рюмка вечером, когда они с Грегорией выходили развлечься, не вернут его к наркомании или алкоголизму. Ему не нужен был особый стимул: вся атмосфера Дворца музыки была проникнута духом творчества. И сейчас он хлебнул отвратительного пойла, наверняка поддельного, суррогатного, в чем убедился после первого глотка.

– Еще, – все же попросил, подвигая стакан к бармену, стоявшему за стойкой.

Поужинал в столовой, куда обычно не ходил, прячась от Грегории, которая, чего доброго, примется его искать, хотя вряд ли родители отпустят ее одну в вечернюю пору, а соврать она не способна, даже чтобы спасти их отношения. Он позволил себе заказать хорошую порцию улиток с соусом аллиоли, поев предварительно сытных бобов по-каталонски, сдобренных толчеными орехами, петрушкой, чесноком и крутыми яйцами. Кастрюлька с улитками оказалась изрядной, у Далмау было достаточно времени, чтобы подумать, пока он длинной палочкой шарил в раковине, извлекал улитку целиком, макал в соус, который подали в отдельном блюдечке, и отправлял в рот. Спешить было некуда, он механически, раз за разом, шарил, извлекал, макал и отправлял в рот, перепачкав пальцы соусом и разными ароматическими травами, какими посыпали улиток, и мысли его крутились вокруг Грегории и дона Мануэля, религии и общества, которое снова украло у него будущее, растоптало иллюзии. Он сунул очередную улитку в рот. Ему двадцать шесть лет, вдруг подумал он, первая молодость миновала, ушло время, когда можно победить, прославиться, упиться похвалами, которые ведь и звучали уже в адрес «Мастерской мозаики». Все рухнуло из-за юных нагих грудей и пары невинных лобков, всего лишь намеченных у края картины. Не важно, что работу Родена постигла та же судьба. Далмау съел еще улитку, обмакнул кусок хлеба в кастрюльку, полную ароматного масла, запил глотком вина. Роден знаменит, его работами восхищаются все, кроме таких экстремистов, как «Льюки», их наглая выходка не повредит французу, но вот ему, Далмау… Никто не поднял шум, когда исчезла его картина, а ведь все, модернисты или нет, «Льюки» или богема, входили в состав того или иного жюри. Тут не один только дон Мануэль. Об инциденте с фигуркой Родена знал, наверное, последний уборщик, значит, и то, что картина Далмау последовала за скульптурой французского мастера, тоже стало достоянием гласности; разве не пыжился дон Мануэль, не распинался перед каждым, кто хотел его слушать, насколько безнравственна картина Далмау? И все-таки никто его не предупредил, никто не выступил в его защиту. Маральяно, единственный, кто, возможно, сделал бы это, уже недели две как уехал в свою мадридскую мастерскую. Такова реальность: он всего лишь рабочий, раньше плиточник, теперь мозаичист, ему нет места среди великих мира сего.