Если не считать Далмау и работы на Маральяно, вся жизнь Грегории вращалась вокруг церкви, религии и семьи. Нет, она не отречется. Девушка умолкла и сидела неподвижно, со слезами на глазах, теребя ложку, глядя на скатерть прямо перед собой и не притрагиваясь к еде, пока Далмау не закончил обед и не расплатился за обоих, после чего они отправились обратно во Дворец музыки в полном молчании, не прикасаясь друг к другу.

Вечером после работы Далмау поспешил к себе в комнату, едва попрощавшись с товарищами и вкратце поделившись тем, что произошло с его картиной на Международной выставке изобразительных и прикладных искусств. В голове одна за другой возникали сцены, которые следовало набросать, перенести на бумагу, чтобы затем развить, довести до совершенства и спрятать в папке от любопытных глаз квартирной хозяйки, а потом решить, могут ли они послужить темой для задуманных картин. Чем он и занимался, пока не угас этот апрельский день 1907 года. Он не пил вина, даже не думал об этом. Сгустившиеся сумерки напомнили, что пора поесть, и как раз когда он намеревался собрать и спрятать наброски, а потом пойти в рабочую столовую «Санта-Мадрона», донья Магдалена постучала в дверь и открыла ее, по своему обыкновению не дожидаясь ответа.

– К тебе пришли, Далмау, – объявила она с широкой улыбкой, потом отступила от двери и пропустила вперед Грегорию.

Потом закрыла за собой дверь: с тех пор как девушка начала встречаться с Далмау, хозяйка имела случай убедиться, что от этой честной и целомудренной особы доброму имени ее дома ничто не грозит.

– Что ты здесь?..

Грегория не дала Далмау договорить, бросилась к нему и страстно поцеловала в губы, открытым ртом, пытаясь просунуть язык, все с неловкой наивностью первого поцелуя. Далмау отстранил ее.

– Чего ты хочешь, Грегория?

– Я тебя люблю, – отвечала та. – Не допущу, чтобы ты меня бросил.

И принялась расстегивать платье. «Нет», – пытался Далмау ее остановить. Весеннее платье из тонкой ткани, одноцветное и просторное, какие она всегда носила, мигом упало к ее ногам. Она старалась не смотреть Далмау в глаза. «Нет», – повторил Далмау уже не так решительно, глаз не сводя с корсета, который девушка уже развязывала ловкими пальцами, которые, казалось, жили собственной жизнью. Груди явились такими, как он всегда себе представлял: маленькие, хорошей формы, крепкие, с розовыми сосками и светлыми, едва заметными ареолами. Когда Далмау сумел оторвать взгляд от девичьей груди, Грегория уже стояла посреди комнаты совершенно нагая, потрясающе красивая, молодая, желанная.