– Я бы не решилась сейчас начинать отношения с мужчиной, тем более с вашим сыном, Хосефа, – заявила однажды Эмма, чтобы на этот счет не оставалось никаких недомолвок. Хосефа взахлеб рассказывала о том, как живет Далмау; Эмме вовсе не хотелось в это вникать, но она притворялась, будто слушает, ведь Хосефа говорила так увлеченно, а в их жизни не хватало оптимизма. И все же Эмме было нелегко вспоминать те далекие времена, когда она верила, что жизнь будет вечно ей улыбаться.

Хосефа знала, почему Эмма не хочет новых отношений, чего стыдится. Ее не уволили с кухонь Народного дома, и с готовкой больше не возникало проблем, а это означало только одно: Эмма покорилась. Много раз Хосефа пыталась уговаривать ее: не надо так терзаться, что бы ни творилось там, в тех кухнях, она идет на это ради дочери, чтобы пробиться, чтобы выжить, и столько женщин шли на такое и пойдут впредь, ведь на протяжении всей истории не менялось лишь одно: насилие со стороны мужчин и их эгоизм. Эмма ничего не отвечала, но снова возвращалась к этому в темноте, когда ворочалась в постели без сна или, мучимая кошмарами, просыпалась с криком. Что ей оставалось делать? Она жила ради дочери и, чтобы улыбаться ей, вместе с ней, больше не улыбалась никому, превратилась в женщину, чувствующую к себе омерзение, неспособную мечтать о любви. Она работала исключительно ради Хулии и, чтобы ласкать ее, целовать в щечки, говорить ей тысячу нежных слов, должна была скрывать в глубине своего существа унизительные, развратные ласки и поцелуи.

Тем вечером Хосефа рассказала о судьбе, какая постигла «Мастерскую мозаики», и о ста пятидесяти песетах, которые Далмау отдал ей.

– С такими деньгами, еще с тем, что мы сами накопили, да с тем, что я выручу за шитье, – предложила она, – ты могла бы подумать о том, чтобы поменять работу.

– Опять этот сукин сын Мануэль Бельо, – взорвалась Эмма. – Куда бы я ни пошла работать, будет то же самое. В Барселоне за год рассматривается одно дело об изнасиловании! – повторила она нараспев, а потом мысли ее вернулись к учителю. – Да, Мануэль Бельо! Католики выходят на улицы, – вдруг сообщила она. – Приступают к активной борьбе.

Обе это знали. С конца прошлого, 1906 года к благочестивым шествиям и паломничествам, в которых выражалась крепость их веры, католики добавили митинги и публичные собрания, по примеру других политических партий. Протесты начались, когда либеральное правительство выдвинуло законопроект, нарушавший их права, а потом вылились в уличную борьбу. «Чем мы хуже наших врагов?» – через свои печатные органы задавались они вопросом. Но и антиклерикализм разрастался: бедность, экономический кризис, доктрины либералов и прогрессистов и пример Франции, где произошло окончательное отделение Церкви от государства, – все разжигало страсти в тех, кто видел в религии источник всех зол.