– Ты правда не будешь вносить залог?

– Черта с два я стану брать на это кредит, когда у нас счета не оплачены. Тем более что на воле она первым делом возьмется за старое.

– Но она же исправится! – почти умоляюще говорю я. – Она сильная, она сможет.

– Бри, я-то знаю, что сможет, но пусть она и сама узнает. Ей надо самой понять, что пора завязывать. Тут мы ей никак не поможем.

– А если она никогда не поймет?

Джей протягивает мне руку. Я накрываю ее своей.

– Доченька, будь готова, что так тоже может быть.

Это ужасно, ужасно, ужасно!

– Не хочу ее терять, – выдавливаю я сквозь всхлипы.

– Я тоже не хочу, – прерывисто отвечает она. – Господь свидетель, не хочу. Но мы можем любить ее всей душой – это ничего не значит, пока она сама себя не полюбит. А сейчас она сидит в тюрьме и думает о цепочке, а не о своем будущем.

Я смотрю на свою шею, где раньше висел кулон.

– Прости, что меня ограбили.

– Доченька, в этом ты не виновата, – говорит Джей. – Но скажи мне, что с тобой такое? Сперва ты записала песню, а я узнала о ней только из новостей. Теперь вот узнаю, что у тебя украли цепочку и ты ходила к Хайпу. Брианна, что еще ты скрываешь? Говори.

У чернокожих мам есть одна суперспособность – они за секунду из добрых превращаются в тиранов. Иногда даже не за секунду – за одну фразу.

У меня вдруг пересыхает во рту.

– Я…

– Что еще?

Я рассматриваю свои тимбы.

– Еще Суприм.

– И что Суприм? Да, тебя рожала я, а не эти кроссовки. Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.