Что получается? Одних праведных дел – пусть даже строгого соблюдения закона (как это делали книжники и фарисеи) – тоже недостаточно для спасения. Стремление строго, «буквально» выполнять Закон постепенно вылилось у иудеев в «законничество», «фарисейство». Заповедь же о том, что Бог есть Любовь постепенно стала забываться и вытесняться механическим, ритуальным соблюдением определенных правил (например, запрещалось работать в субботу).

Читая Евангелие от Луки, в том месте, где описывается распятие Христа, мы становимся свидетелями парадоксальной сцены, когда Иисус прощает висевшего рядом с Ним разбойника и говорит ему: «…ныне же будешь со Мною в раю».[299] Выходит, грешник с большей вероятностью спасется, чем праведник… Это кажущееся противоречие снимается, как только мы принимаем во внимание то новое учение, которое принес Господь Иисус Христос, то, которое, собственно, и дало основание второму Завету (договору) называться Новым.

Центральной категорией учения Христа является любовь. Христианство есть в первую очередь религия трех новых добродетелей, которые принес Иисус – веры, надежды и любви: Апостол Павел говорит, что с Пришествием Христа началась новая эра, основанная на трех добродетелях:

А теперь пребывают сии три:

вера, надежда, любовь, но любовь из них больше[300].

Вера – это вера в Бога.

Надежда – это надежда на спасение.

Любовь – это любовь к Богу и людям.

Эти новые виды добродетели – то, что отличает христианскую этику от всех остальных. Евангелие дает нам эталон настоящей любви – жертвенной, терпеливой, милосердной, бескорыстной. Сенека и Эпиктет, например, противопоставляли научным знаниям знание человеческой души. Так же святой апостол Павел всем «тайнам» противопоставляет высшую ценность – любовь: Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая, или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто. И если раздам все имение свое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, – нет мне в том никакой пользы[301].