Но как ему было объяснить те случаи, когда, уснув посреди дня, он вскакивал от звука воображаемого выстрела? Или как объяснить те случаи, когда он, полусонный, чувствовал руку на своей спине, пытающуюся стащить с него одежду, и вскрикивал? Кто-нибудь, может, назвал бы такие вещи галлюцинацией, но ему они казались реальностью. А что сказать о тех случаях, когда между сном и пробуждением пред его мысленным взором появлялся человек, которым он мог бы стать? Этот человек творил мир и подлунную благодать. А иногда он видел, как помогает детям, вроде бы их с Ндали детям – симпатичному мальчику и красивой девочке с длинными волосами, заплетенными в косички, – делать домашние задания. Он видел Ндали и себя, они идут вместе по церковному проходу на их воображаемой свадьбе, и часто он просыпался с завистью к той своей версии, которой он так и не стал. Об этом и многом другом он не мог рассказать, потому что не мог найти слова, которые передали бы то, что он пережил.

Уже почти к самому концу, когда Джамике прочел о его чувстве безнадежности в тюрьме, о том, что его осудили за преступление, которого он не совершал, моего хозяина захлестнула волна мучительных воспоминаний. И снова ярость охватила его. Он схватил Джамике и стал бить его. Но воспоминания не уходили. Словно образы пережитого схватили его за руки и заставляли смотреть на то, что он не хотел видеть, слушать то, что он не хотел слышать. Точно так же двое мужчин, сейчас ожившие и четко, как при свете дня, появившиеся перед ним, держали его, согнув в пояснице, один прижимал его шею к стене, от которой отвратительно воняло потом, а другой вводил член в его анус.

Он лупил Джамике по всем местам, до которых мог достать, но те образы в его голове никуда не уходили, потому что разум, Эгбуну, подобен крови. Ее невозможно быстро остановить, если рана глубока. Она будет течь в своем темпе, потому что такова ее природа. Остановить ее может только какое-то мощное средство. Я видел это много раз. Но теперь ничего такого не было поблизости. И мой хозяин чувствовал ладонь второго мужчины на своей спине и ягодицах. Ощущал запретные толчки. Его оньеува чувствовал это. Его чи чувствовал это. То, что происходило в эти мгновения, изменило его жизнь. «Ты насиловать турецкий женщина, ты, ibne, orospu-cocugu[109], ты насиловать турецкий женщина! Теперь мы насиловать тебя», – со сладострастными стонами говорил человек, но его голос принадлежал не человеческому существу, а какой-то твари, никому не известной. Он звучал как будто за пределами времени, за пределами человеческой природы, может быть, это был голос какого-то доисторического существа, названия которого не знал никто из живых, не знала живая память. И пахло от этого человека – он вспомнил об этом сейчас со всей живостью – так, как должно пахнуть от древнего животного.