В этот момент мой хозяин заметил, что стало темно и он видит перед собой лишь очертания человека, который с трудом пытается разобрать написанное. С электричеством случился очередной перебой. И мой хозяин дал знак Джамике остановиться и вышел на прилегающий к дому участок, где располагалась кухня – навес, а под ним старые шкафы, почти черные от сажи. Кухню с ним делил один из жильцов дома, который сейчас стоял, нагнувшись над плитой в углу, заглядывал в кипящую кастрюлю, освещая ее фонариком. Мой хозяин не разговаривал с этим человеком, который два дня назад придирался к нему по поводу чистоты на общей кухне, когда он, голодный, прибежал из своего магазина. Тогда он пошел в магазин рядом с домом, купил лапшу «Индоми» и яйца, приготовил лапшу, сделал яичницу. В спешке он оставил скорлупу у плиты. Сосед увидел мух, собравшихся над скорлупой, почувствовал запах от остатков яиц. В ярости сосед постучал в его дверь и учинил ему выговор, пригрозив сообщить о нем хозяину.

И теперь мой хозяин прошел мимо этого человека, взял спички и поспешил к себе. Потому что ему пришло в голову, что Джамике может уйти. Он обнаружил, что Джамике сидит, как прежде, обхватив себя руками, в почти полной темноте, и в комнате слышны только его дыхание и урчание в животе. Моего хозяина тронуло поведение Джамике, то, как он отдался на волю его гнева. Голос в его голове сказал ему, что это следует рассматривать как знак полного раскаяния. Но он не мог остановиться. Чукву, он был полон решимости заставить Джамике дочитать до конца о том, что случилось с ним, – с самого начала до конца. Он взял керосиновую лампу, поставил ее на стол, зажег.

Эзеува, он потом сожалел, что заставил Джамике читать дальше. Потому что Джамике продолжил чтение с тех строк, которые мой хозяин нередко пропускал, он не мог их читать. Каждый раз, когда разум пытался вернуть его к тем событиям – темным, как ничто на свете, – он сопротивлялся со всей силой ярости, как смертельно раненное животное, чтобы избежать этих мучительных воспоминаний. Но теперь он нырнул в эту яму, потребовав, чтобы ему прочли эти места вслух. Высшая степень самоистязания. Потому что, когда Джамике читал ему о том, что случилось в доме медсестры, мой хозяин начал плакать. Джамике читал, а он видел недостаточность собственных слов, их неспособность передать его чувства. Когда Джамике читал о том, как он проводил дни в тюрьме (подробности были опущены, потому что писать об этом было слишком тяжело: «…пожалуйста, не спрашивай меня обо всем, мамочка. И еще не спрашивай…»), моим хозяином овладевало отчаянное желание исправить недостатки его повествования. Он хотел добавить, например, что были времена, когда его не просто посещали «видения», а он полностью терял рассудок.