Я ненавидел, когда меня заставляли быть «добровольцем». Но вся моя жизнь была чужой затеей, вот в чем беда.

– Что будешь делать сегодня? – Это звучало как вызов.

– Вступлю в уличную банду.

– Не смешно.

– Я мексиканец. Разве мы не этим занимаемся?

– Не смешно.

– Не смешно, – повторил я. Не смешно так не смешно.

Мне не терпелось выйти из дома, хотя идти было толком некуда.

Когда к маме приходили ее католические подружки, я чувствовал, будто мне не хватает воздуха. И даже не потому, что им всем было за пятьдесят, нет. И даже не из-за их вечных комментариев о том, как я превращаюсь в мужчину у них на глазах. Ну то есть это, конечно, чушь собачья, но конкретно эта чушь была милой, безобидной, сказанной по доброте душевной. «Дай-ка на тебя посмотреть. Dejame ver. Ay que muchacho tan guapo. Te pareces a tu papa»[5]. Было бы на что смотреть. Я как я. Ну да, конечно, на отца похож. Но мне не казалось, что это так уж здорово.

Однако что меня на самом деле беспокоило, так это то, что друзей у моей мамы было больше, чем у меня. Грустно, правда?

Я решил поплавать в бассейне в Мемориальном парке. Так себе затея, но хоть что-то придумал сам.

Уже в дверях мама забрала у меня старое полотенце, которое я перебросил через плечо, и вручила мне другое, получше. В мире моей мамы насчет полотенец существовали особые правила, которых я не понимал. Впрочем, не только насчет полотенец.

Она посмотрела на мою футболку.

Мне был хорошо знаком ее неодобрительный взгляд. Чтобы она не заставила меня переодеваться, я выразительно посмотрел на нее в ответ и сказал:

– Это моя любимая футболка.

– Разве не в ней ты был вчера?

– Ну да, – кивнул я. – Это Карлос Сантана[6].

– Я вижу, – сказала мама.

– Папа подарил мне ее на день рождения.