— Вот, смотри… рассчитаем, к примеру, на десять тысяч баксов… Как? Неслабо?

Получалось очень даже неслабо! Заметив реакцию подочумевшей подруги, Виталик опять забегал пальцем по кнопкам:

— Теперь попробуем на двадцать… Убиться веником! Так как, годится?

— Вообще… вроде годится. — Она и без калькулятора уже прикинула, какую астрономическую сумму можно наварить, если… — А сколько берет за свои услуги твой человечек?

— Нормально, после обсудим. Сведу тебя с ним, если хочешь. Давно хотел тебе помочь, детка. Ведь мы с тобой не чужие люди… Ну, мне еще отстегнешь малость. За посредничество, а?

Кто б сомневался, что именно к этому Виталик и клонит? Но тогда его патологическая жадность скорее обрадовала: вдвоем как-то спокойне'е, не так стрёмно, если Прохоров будет в доле.

Лысый хмырь в сером пальтугане советского пошива запрыгнул в «жигули» на троллейбусной остановке возле метро «Электрозаводская» и сразу отвернулся к темному стеклу. Как будто боялся обнародовать голос и рожу. Виталька дал по газам. Когда минут через десять гробового молчания он припарковался на Измайловском проспекте, мужик кинул на сиденье сверток в газете:

— Считать будешь?

— Не знаю… давайте.

За два дня, прошедших после свиданки на Профсоюзной, она, идиотка, порядочно завелась, все подсчитывая навар, и, пока ехала на Электрозаводскую, сидя за Виталькиной спиной, жутко перепсиховала: вдруг «человечек» не явится и сделка, которая могла сильно поправить материальное положение, не состоится? Теперь сдрейфила: мужик-то явно из-под темной звезды! — но дать задний ход было вроде как неудобно. Руки дрожали. Новенькие стодолларовые купюры посыпались под сиденье. Лысый и ухом не повел. Наконец все сошлось.

— Я должна написать вам расписку?

— Зачем мне твоя расписка? Мы с ним не первый день знакомы, так ведь, Виталий? — Мужик пнул в плечо ни разу не обернувшегося Витальку, хлопнул дверцей и испарился. В миг… Ёлки-моталки! Но, с другой-то стороны, чего особо дергаться, раз он хороший знакомый Прохорова?

С утреца, прижимая к груди, чтоб не сперли в троллейбусе, по-конспиративному драную сумку, она понеслась на Пушкинскую. Отстояла минут сорок в очереди, сдала баксы, получила бумагу с печатью и по дороге на работу стала прикидывать, как разберется с той кучей бабок, которую огребет: перво-наперво натаскает мамуле целый холодильник вкусной жратвы, опосля прикупит косметики, приоденется, а на будущий год — ух ты! — махнет отдыхать к Средиземному морю.

Махнула, как же! Сейчас! Через три месяца приплинтухала раскрасавица за своими процентами, а банк аккурат в эту летнюю ночь накрылся медным тазом. Продравшись сквозь толпу, она в отличие от других, раззявивших варежку, вкладчиков сразу скумекала — все, полный абзац! Классная такая картинка: двери настежь, ни мордатых банкиров в малиновых пиджаках, ни шустрых накрашенных девок, которые принимали денежки, — одни бумаги с печатями сизыми голубями порхают на сквозняке в пустых коридорчиках.