Поначалу народ прикалывался над Макаровой гармошкой, но, как следует приняв на грудь, утратил критический взгляд на мир. Всем дружным коллективом проорали «Катюшу», вспомнили и про долины, и по взгорья, и про экипаж машины боевой. Солонинкин на радостях охабачил еще стакан, снова-здорово принялся за «Катюшу», и кирная молодежь, опрокидывая стулья, понеслась плясать «русского» вприсядку.

Неслабо гуляла техническая интеллигенция! Виталику, видать, понравилось.

— Ну-у-у, ребят! Как же с вами весело! Жалко, я раньше с вами не ездил!

— Да, много потеряли, Виталий Юрьевич.

— Ой, Женечка, ты? Давай потанцуем?

Смех! Пьяненького Макарку развезло, слезу пустил ветеран, так что топталась она с Виталиком в темном углу столовки под надрывные фрагменты «Ромашки спрятались, поникли лютики». Потом молодежь магнитофон запустила. На полную мощь: Без тебя, любимый мой, лететь с одним крылом!

— Женечка, можно тебя пригласить?

Как говорится, короче, ближе к ночи, пошли танцы-шманцы-обжиманцы, а когда коллектив снова решил поднять градус, завлабчик оказался на соседнем стуле. Бабы лабораторные прямо тронулись от зависти, изъерзались все, испереживалиь: сколько лет за Виталика бились, а тут Женька Орлова взяла и заклеила его как делать нечего! То ли реакция потрясенного коллектива так подстегнула, то ли водка была не сильно разбавленной, но, помнится, общалась она с Виталиком на берегу Днепра, среди дубов с шершавыми стволами, с большим энтузиазмом. Пока не рассвело. Откуда только у мужичка силенки взялись? Не иначе, поднакопил за десять лет любви со своей амебой очкастой.

После двух дней загула возвращался народ в Москву с жутко помятыми рожами. Откинулся на спинки мягких кресел и дрых без задних ног. Один Макар, старая гвардия, крутил седой башкой в надежде отыскать желающих распить чудом уцелевшую бутылку «Старки» и ежеминутно будил:

— Девчат, рванем по маленькой? За Победу?

— Не, Макар Ильич, мы в завязке.

Еще и от Надьки не было покоя. Вместо того чтобы подрушлять за компанию с подругой, склонившейся к ней на плечо, Надюха бубнила нервным шепотом:

— Жек, ну зачем тебе этот Виталик? Во-первых, он стукач, все говорят, во-вторых, карьерист, вроде моего Толика. Он же никогда не разведется со своей Совой.

— Надьк, ты чего, совсем шизнулась? Да какая мне вчера была разница — стукач он или нет? Лишь бы стучал нормально. Порцион здорового сексу на свежем воздухе, и все дела! Кончай агитировать за советскую власть, уже проехали!..

Ан, не проехали! Втюрился завлабушка по самое не могу, а любовь, паразитка, — штука заразная. В Витальке было то, чего вроде как не хватало с Борькой, — нежность. Навалом! Подчиненным тоже было чем блеснуть перед начальством. Короче, до того затащился Виталик от темпераментной, высокотехнологичной подруги, обученной Борькой всяким там камасутрам, что позабыл зятек совминовский про всю свою гребаную конспирацию. После работы дожидался коллегу за углом родного «почтового ящика», и они вместе неслись к нему на Профсоюзную. Никого не стесняясь, как малолетки, целовались в метро. У ресторана «Черемушки» Виталик убыстрял шаг. Минут через десять, без лишнего ажиотажа, и она отправлялась в подъезд ближайшей пятиэтажки. Неторопливо, чтобы не привлекать внимания бдительных Виталькиных соседей, с мусорным ведром спешащих на помойку, поднималась по лестнице и пулей влетала в приоткрытую дверь малогабаритного приюта любви. И так каждый вечер того полоумного мая, наполненного дурманом цветущей под окном черемухи. Сова вместе с предками каталась на белом пароходе по Черному морю. Побывала, родная, аж в Стамбуле. Ух ты! Рядовому «совку» такое и присниться не могло.