С приездом Совушки любовь не угасла — разгорелась со страшной силой. Ясное дело, запретный плод, он сладенький. Охваченный одной, но пламенной страстью, Прохоров проявлял чудеса героизма: брал ключи у всех знакомых, отваливавших в отпуск, не дрейфил привести подругу в высотку на Пресне, в душные, зачехленные апартаменты совминовцев, где любимому зятю велено было поливать цветы, пока номенклатура дышит кислородом на госдаче в Барвихе, а когда было совсем уж замуж невтерпеж, гнал свою «шестерку» за Кольцевую, в лес, не обращая внимания на сигналы светофора.

Зимой преобладал секс-экспресс. Ровно в семь ноль-ноль из Виталькиного подъезда вываливалась неповоротливая, как тюлень, законная супруга. В новой турецкой дубленке до пят, в запотевших на морозе очках, Совиха еле ползла по обледеневшему тротуару, придерживая варежкой лисью шапку «стожком», падавшую ей на глаза, и не замечала шустренькую шатенку в куртке из сурка и ангорском беретике, которая, перетаптываясь с каблучка на каблучок, разглядывала прессу в киоске.

Очумела девушка от любви! Пошла она на фиг, аспирантура эта, вся эта культмассовая деятельность, загреби ее в пыль, шахматы и прочая мешпуха! Только не учла, дура, что начинается-то все классно: ах, Женечка, любимая моя, почему мы с тобой не встретились раньше? — а заканчивается одним и тем же: Жек, извини, сегодня никак не могу. Моя чего-то приболела, надо ей микстурки купить. Дальше — больше: — Женьк, а давай послезавтра?.. Нет, лучше послепослезавтра. Хотя нет, в пятницу точно не получится. У тестя юбилей. Неудобняк, старикан обидится. На следующей недельке, а? Не грусти, детка, пока!

Бабы погасили в палате свет. Все-таки больница — самое поганое место. Хуже кладбища. Там хоть ни черта уже не болит и никакая дрянь, вроде Виталика, в башку не лезет. А впереди еще одно неслабое испытаньице — ночь. Заснуть страшно: вдруг в разбитой голове чего лопнет и больше уже не проснешься? Не спать — совсем труба. Наваливаются воспоминания, бередят душу, а плакать в коллективе девушка не привыкла. Бабка на соседней койке, которой любимый сынок по пьяни череп проломил, сразу услышит: всю ночь не спит, зараза. Тоже, видать, боится сдохнуть. Но как сдержать слезы, когда гадко, тошно и не дают дышать ощущение мерзости и грязи, чувство стыда перед самой собой, старой дурой, докатившейся до такой жизни? Перед собой — еще фиг с ним! Невыносимо стыдно перед теми, кто верил в тебя, любил, несмотря ни на что, свою Женечку и кого уже больше нет. Особенно перед мамой… Ой, мамуля, прости свою идиотку дочь! Если бы ты только знала, как без тебя плохо…