Слезы снова закапали в букет: ведь вполне могло случиться так, что он никогда бы не сказал «ты же знаешь, какой я». Потому что просто не приехал бы, и все. Но он приехал! Такой трогательно-торжественный — впервые при галстуке, нарядном галстуке в полоску, и с огромным, сказочным букетом.

— Ведь этих роз не бывает в Москве, где вы нашли их?

— Ну, это дело техники! — Колючкин лукаво подмигнул, рассмеялся и больше уже не хотелось плакать, хотелось смеяться. Всем вместе — с ним, с Инусей, с Жекой! Будет так здорово!

Однако стоило распахнуть дверь, как Колючкин замотал головой:

— Не-не-не, я не пойду, неудобно! — и, чтобы затянуть его в квартиру, потребовались немалые усилия, после чего он опять прилип к полу. — А я твоим гостям не помешаю?

— У нас сегодня все свои. Самые близкие. Подержите, пожалуйста, букет, я сейчас!

Продолжавшие хихикать, склонившись друг к другу, «пирожницы», как и следовало ожидать, выглядели далеко не лучшим образом: растрепанные, красные, ужас!

— Инусь, быстренько причешись! Теть Жень, у вас тушь расплылась под правым глазом! Даю вам две минуты. У нас гость!

Две минуты давно прошли, а Колючкин все никак не мог расстаться с зеркалом: уворачиваясь от подбадривающих поцелуев, он с самым серьезным видом поправлял узел галстука, откидывал волосы со лба, приглаживал виски. Делать нечего: пришлось развернуть его, снова всучить букет — для вящей неотразимости — и слегка подтолкнуть в спину…

— Познакомьтесь, пожалуйста, это Николай Ив… — «анович» застряло в горле: вытянувшееся мамино лицо стало белее праздничной скатерти, и, если бы ее глупая Танюша, радостно выглядывающая из-за плеча неотразимого мужчины, вовремя не прикусила язык и отрекомендовала Колючкина еще и как «Николая Ивановича», Инуся наверняка погрузилась бы в глубокое обморочное состояние.

— Это Николай! — Не выговариваемое прежде имя — о, чудо! — прозвучало на удивление мелодично, и теперь можно было не рефлексировать хотя бы по этому поводу.

— Добрый вечер. Поздравляю вас… — К несчастью, Колючкин правильно оценил впечатление, которое произвел на маму, — сквозь его темный загар проступил густой румянец.

— А это моя мама, Инна Алексеевна.

Мертвенная бледность опрокинутого личика сменилась свекольным пыланием. Такая любезная со всеми, включая свою проклятую Ларису Геннадьевну, Инуся не то что не поднялась со стула навстречу гостю, как положено в любом приличном доме, но даже не сумела внятно пробормотать «здравствуйте».

Одна надежда оставалась на непосредственную тетеньку — эта обязательно разрядит обстановку! — но, взглянув на нее, впору и самой было грохнуться в обморок. За отпущенные минуты чертова тетенька успела повязать голову кухонным полотенцем на манер Солохи, нацепить на кончик носа Инусины очки, и теперь, щурясь поверх очков, с улыбочкой «а у нас рассеянный склероз» исследовала Николая: мол, а кто это, а что это, откуда? Выпрямившись в струну, она кивнула с видом светской львицы: