— Сам второй день ничего не ел.

— И хлеба, значит, нет? И у меня нет. Сало только. Хочешь?

Сашка, опасаясь подвоха, искоса посмотрел на незнакомца: «Что-то уж очень щедрый этот грязный тип. Как бы чего…» Качанов покрепче прижал узелок с книгами. Но его попутчик, порывшись в карманах, уже протягивал ему небольшой бумажный сверток.

— Ешь сколько влезет. Я без хлеба не могу.

Сашка торопливо развернул бумагу и, не медля, вцепился зубами в жесткий комок сала, пахнущий чесноком и махоркой.

— Ишь, как волк, голодный. Вторые сутки голодный и ничего не достал?

— Где? — удивился Сашка.

— Фью-уть! Да ты, видать, не промышляешь.

— Чего? — не понял Сашка.

— Ничего. Из дому удрал? Домошняк?

— Сам ты, может, домошняк, а я шесть лет в детдоме был.

— И на седьмом году удрал? Молодчик. А далеко катишь?

Сашка промолчал.

— Так, понятно, — многозначаще проговорил незнакомец и, усевшись рядом с Сашкой, тоже замолчал.

К рассвету поезд запетлял по одесскому пригороду. Город еще спал. Изредка по улицам проносились машины с синими буквами на крытых кузовах: «Хлеб». При виде этих машин спутники глотали слюну. Сашка искоса стал рассматривать своего попутчика. Это был невысокий, плотный, не по годам широкоплечий подросток. Одет он был легко. На ногах красные чувяки. Широченные засаленные штанины подвязаны внизу бечевками. Синяя спортивная курточка с замком-змейкой. Широкоскулое лицо, покрытое несходящим загаром, смешанным с пылью и паровозной копотью. Из-под крохотной кепки с чуть заметным козырьком выглядывала ровно подстриженная смоляная челка.

«Путешественник, воришка», — решил Качанов.

Первому надоело молчать незнакомцу. Достав из фуражки желтоватый окурок, он взял его в зубы, почмокал, будто соску, и заговорил:

— Меня Борькой зовут. Борька Цоба. Смешная фамилия, верно? Все так говорят. А тебя?

— Сашкой Качановым.

— Качан, значит? Так. В Одессу едешь?