Ну да, я знала.

– Тебе там хорошо? – спросил папа.

– Очень. То есть в основном. Бывает и плохо, но мне даже немного не хочется возвращаться домой, – призналась я.

– Я же тебе обещал, что все будет комильфо.

Да, он обещал. В Уголке старой Одессы, когда я прощалась с памятником грифону. Боже, как давно это было. Целая жизнь прошла.

– Вы обязаны приехать в Израиль, – вдруг выпалила я, сама от себя не ожидая. – Здесь все по-другому. Здесь другие люди. Здесь все свои. Вам тоже здесь будет хорошо. Тебе понравится Иерусалим, я уверена, он похож на Толедо, как в “Испанской балладе”.

– Что эти сионисты там с тобой сделали? – спросил папа, и я представила, что он усмехнулся в бороду и закурил сигарету.

– Ничего. Просто я…

– Ты счастлива. – И я не поняла, было ли то вопросом или утверждением.

– Не знаю… Я довольна. Но математика здесь очень сложная, мне совсем не дается, – посчитала я нужным затронуть больную тему, которая папе была особенно важна. Тон у меня вышел извиняющийся.

– Забей на математику, Зоя, – совершенно неожиданно заявил папа. – На свете существует много прекрасного кроме нее. Ты же врожденный гуманитарий. Ты уже определилась с профессией?

– Э-э… нет. – И снова вышло так, будто я ожидала от папы сурового наказания.

Но папа снова меня обескуражил. Он сказал:

– Кем бы ты ни стала, все у тебя получится. Я тебе обещаю. Честное слово. Зуб даю.

Потом по ту сторону провода послышалась какая-то возня, которая, вероятно, означала, что следовало прекращать разговор, который стоил целого состояния.

– Погодите, – опять услышала я папин голос. – Зоя… Зоя, ты еще здесь?

– Да, здесь.

– Ты дома всегда писала, – в третий раз сокрушил папа все мои о нем представления. – Ты писала в чулане, а потом все выбрасывала. Ты еще пишешь?

– Ну… да.

– Все еще выбрасываешь?