– Ну… в основном нет.

– Не смей, – сказал папа и снова стал похож на папу. – Слышишь меня? Я тебе запрещаю!

– Но… почему? – Я опять почти лишилась слов.

– Дюк – очень хороший образ. Не забрасывай. Развивай. Работай.

– Что?! – выкрикнула я.

Возня опять всколыхнулась на Екатерининской площади, и мне захотелось убить всю свою родню за то, что они вздумали прервать самый важный разговор на свете.

– Тихо! – повысил голос папа и закашлялся, потом у него тоже вышло извиняющееся: – Пора прекращать курить.

– Ты что, читал мою писанину?!

Я вообразила себе, что он там читал, написанное корявым детским почерком в блокноте, откопанном в дедушкином секретере: “Однажды дюк сел на коня и поехал на охоту”. Или: “В один прекрасный летний день дюк сел на коня и поехал в гости к своему лучшему другу”. Я выдирала и комкала листы, а потом забиралась на новую вершину творчества: “Зимней ночью дюк проснулся, потому что за окном началась война”.

Мне было восемь лет. Десять. Тринадцать Я понятия не имела, как писать книги.

– Кое-что читал, – признался папа, который, судя по всему, тайком от всех, как было принято в нашей семье, извлекал из мусорки мои творения, окидывал их критическим взглядом, в уме исправлял орфографические и стилистические ошибки, а потом ставил мне двойку.

Мне стало стыдно. Почему мы всегда всё друг от друга скрывали? Почему у нас дома не умели называть вещи своими именами?

– Знаешь, что я подумал, – поспешно продолжил папа, – странно, что у твоего дюка нет ни имени, ни фамилии. Герою нужно имя, иначе с ним трудно отождествляться. Раз он властелин восточноевропейской провинции, пусть будет из благородного рода Уршеоло.

Я сразу поняла, почему он так придумал: Уршеоло созвучно Ришелье, только гласные искажены. И страшно обрадовалась, безумно, как от салюта над Бульваром на Первое мая. Наверное, все же были времена, когда майские праздники мне нравились. Когда-то очень давно, в очень далеком детстве, когда салют важнее дня рождения. Или тогда, когда кажется, что этот салют запустили персонально для тебя.

И стал сеньор Асседо дюком из рода Уршеоло. Взошел на высокий пьедестал над Лестницей, и короновали старейшины гордую голову его лавровым венком…

Дальше я плохо помню, что он говорил и говорил ли вообще. Но помню, что я сказала:

– Я совсем скоро приеду домой. Осталось полтора месяца. Если захочешь, я тебе покажу все, что я написала, пока жила в Израиле. У меня набралось целых восемь тетрадей! И я почти ничего не выкинула!

А папа сказал:

– Много воды протечет в Черном море за полтора месяца. Наверно, тебя совсем будет не узнать, взрослой барышней станешь. Целую тебя, Зоя, будь хорошей девочкой, слушайся своих вожатых. Дюка не забрасывай. Смотри мне!