– Я не знаю, что делать дальше, – сказала мама.

– Ничего не делать, – сказал Тенгиз, – семь дней.

– Кто вы такой? – спросила мама. – Почему вы порвали мою кофту?

– Так надо, – сказал Тенгиз. – Не может быть, что вы ничего не помните.

– Дурацкие предрассудки. Что вы сделали с Зоей? Ее не узнать.

– Год прошел, – сказал Тенгиз.

– Девять месяцев, – всхлипнула мама. – Где вас поселили?

– В “Лондонской”.

– Так вот же она, “Лондонская”, в двух шагах, – и кивнула в сторону той половины Бульвара, которая завершалась Пушкиным.

– Вот вы там и заночуйте, – сказал Тенгиз.

– Вы с ума сошли. У нас нет таких средств.

– Номер уже оплачен. Идите туда. И вашего сына с собой возьмите.

– А вы?!

– До утра недолго осталось.

– Вы с ума сошли?! – повторила мама. – Ни в коем случае!

– Как хотите, – сказал Тенгиз. – Я вас не заставляю.

Тут мама опять разревелась. И рыдала она так страшно, что я сама чуть с ума не сошла. Она рыдала и приговаривала: “извините”, “простите”, “какой ужас”, “на кого я похожа!”, “я не должна так… ”.

– Плачьте, плачьте, – говорил Тенгиз, – так надо.

А потом и вовсе приобнял ее за плечи, как будто она была ученицей Деревни Сионистских Пионеров, а он – Фридочкой, и приговаривал:

– Вот и хорошо, вот и хорошо…