Когда он очнулся, то ощутил нестерпимую боль в правой ноге.

— Сестричка, а ногу мне не отрежут? Как же я буду "цыганочку" плясать, чечетку отбивать? — растерянно спрашивал он.

— Не надо, Коля, волноваться… Врачи сделают все возможное, — успокаивала девушка.

Но медики оказались бессильны. Ногу спасти не удалось: начиналась гантрена.

Его отправили долечиваться в глубокий тыл. Он часами лежал с запрокинутой головой в палате или подолгу смотрел на забинтованную культю. Игры босиком на зеленом лугу, чеканные шаги в солдатском строю — теперь это было не для него.

Но в госпитале Колю приобщили к художественной самодеятельности. Перед такими же ранеными, как и он сам, молодой фронтовик пел русские, узбекские, украинские песни и те, что полюбил на войне. И всегда его награждали самыми громкими аплодисментами.

Подошло время выписываться из госпиталя. Но в какую сторону податься? Как-то, стоя в госпитальном коридоре, он услышал голос главного хирурга Павла Петровича Шилова:

— Куда думаешь выписывать проездные, герой?

— Не знаю, — потупил взгляд Николай на новенькие костыли.

— А не попробовать ли по-настоящему учиться петь? У тебя ведь прекрасный голос. Что, если попытать счастья в Москве, в консерватории?

И он попытал… Как и приехавшие с фронта, теперь известные стране певцы Иван Букреев и Виктор Беседин, Николай Щукин был зачислен в консерваторию.

На его жизненном пути нередко попадались хорошие, чуткие люди. И в стенах консерватории Николай встретил прекрасного человека — профессора В. Ф. Рождественскую, сыгравшую важную роль в его артистической судьбе. Замечательный педагог-вокалист, Виктория Федоровна отдавала много сил индивидуальным занятиям с ним, настойчиво развивала его вокальные данные, открывала ему богатейший мир музыки.

Сейчас артисту Москонцерта Николаю Николаевичу Щукину немногим более пятидесяти. Тридцать лет он посвятил военно-патриотическим песням. С ними объехал всю нашу страну. Аплодировали ему также в Польше и Венгрии, Канаде и Югославии, Германии и Чехословакии, в скандинавских странах.

Есть в программе сольного концерта Щукина "Баллада о железе". Он выступает с ней в финале. Это — гимн не только тем, кто погиб в боях за Родину, но и ныне живущим ветеранам войны.

Не знаю, может быть, авторы песни и ее исполнитель никогда не виделись и образ этот просто навеян судьбами таких же, как и он, солдат минувшей войны. Но знаю, что артист действительно носит в своем теле два осколка вражеской стали.

Нет, не ушел в запас кавалер двух орденов Славы, отважный разведчик старшина Николай Щукин. Крылатая песня вернула ему радость движения в общем строю граждан своей страны.

Ярослав ГОЛОВАНОВ КАВАЛЕР ОРДЕНА ОТЕЧЕСТВЕННОЙ…

Ярослав ГОЛОВАНОВ

КАВАЛЕР ОРДЕНА ОТЕЧЕСТВЕННОЙ…

…На Воронеж фашисты полезли после провала блицкрига, летом сорок второго года, когда отец Кости Петр Павлович уже был в армии. Костя тоже ходил в военкомат, но ему дали отставку по малости лет и хрупкости тела. Когда фронт подошел совсем близко к городу, мама его Мария Федоровна в слезах собрала маленький узелок, и пошли они с сыном на восток. Пешком. В деревне Верхняя Хава Костя сбежал.

Ему удалось упросить командира взвода разведки послать его в город. Город горел. Дымная туча стояла над Воронежем, и из этой тревожной черноты слышались выстрелы и взрывы. Генерал в черном мягком шлеме велел приглядеться к танкам.

Было тихое, ясное июльское утро, когда он подошел к реке. Разделся, спрятал кожаную куртку и сапоги, свернул в узелок рубашку со штанами и поплыл. И вот тут впервые в жизни услышал нежный, слабый, короткий свист. Это свистела пуля. Он не сразу даже понял этот звук, а когда понял, не столько испугался, сколько удивился. Это ужасно неестественно, когда по тебе стреляют. Он переплыл реку и опять пошел вперед. Быстрый, ласковый свист приближался, и Костя упал. Он решил прикинуться убитым — это была его первая военная хитрость, известная не то что историкам, палеонтологам даже. Но фашисты, видимо, ее не знали и стрелять кончили. Полежал — пополз дальше. Опять засвистело, и опять он ткнулся в сырую землю. Только когда гитлеровцы увидели, что движется он, в общем-то, к ним, стрелять перестали. Костя понял, что скрываться теперь нет никакого смысла, и внутренне подготовился к встрече.

Мокрый, худенький мальчик стоял перед ефрейтором и с наигранной бестолковостью твердил, как потерял он мать, как искал и не нашел ее и как теперь идет домой. Появился переводчик, и Костю повели в городской парк, где стояла какая-то часть. Обстановка была нервная, бегали, кричали и допрашивали Костю невнимательно, рассеянно, а потом дали ведро и послали за водой к колонке. Тут он и утек.

Он шнырял по городу — невидимка проходных дворов, — и именно потому, что город был известен ему до последнего камушка, сразу резала глаза любая новизна: ряд пыльных мотоциклов, полевая кухня, группа грязных фашистов в черном, которых принял он за гестаповцев, хотя были это просто танкисты.

Ночью в кустах на берегу рассчитав точно, когда проходит патруль, Костя переплыл реку, разыскал в темноте ямку с сапогами и кожанкой и вернулся к нашим. Он попал не в ту часть, никто не понимал, кто он, почему тут, звонили по телефону, выясняли и наконец нашли его командира…

Так ходил Костя Феоктистов к врагу пять раз. Однажды в "своей части" встретил он Вальку Выприцкого, одноклассника. Они были одногодки, но Валька был крупнее, здоровее и ходил в фашистский тыл с группой диверсантов. Их послали вместе в город, и Валька придумал свой план операции, убеждал, что переходить фронт надо не через реку, а по суше, со стороны ботанического сада. И хотя "туда" они прошли благополучно, Костя малым своим опытом, а скорее чутьем понимал, что весь этот план сложен и рискован. В Вальке вообще был какой-то рискованный нерв, он все время "нарывался": то заговорит с фашистским офицером, то у солдата сигаретку попросит. И когда шли они уже обратно, все высмотрев и разузнав, их сцапали. Без всяких допросов гитлеровцы отвели их к окопу, сунули по лопате и велели углубить окопчик. С нашей стороны лениво постреливали. Костя рыл в окопчике, а Валька зачем-то залез на бруствер. Костя сказал ему, чтобы он слез, ведь стреляют. Но Валька не ответил, Он только всхлипнул судорожно, как всхлипывают долго плачущие дети, и упал. Пуля попала ему точно в правый висок.

Константин Феоктистов: "Вот в этот момент я, наверное, почувствовал то, что очень остро заставляет меня ненавидеть войну: унизительное бессилие…"

Вернулся Костя, как обычно: ночью, вплавь.

Потом наши начали наступление, вышибли фашистов с окраины, из пригородов, отбили ботанический сад. Разведданные очень были нужны, и 11 августа Костя опять ушел в город, и опять с напарником. Имя этого мальчика Феоктистов не помнит, много лет спустя кто-то рассказал, что звали его вроде бы Юра Павлов. А может, и не Юра.

За несколько дней до этого фашисты выгнали из Воронежа жителей и развесили приказ, в котором было сказано очень коротко и ясно: если нет пропуска — расстрел на месте.

Яркий летний день, и совершенно пустынные улицы — такого Воронежа Костя никогда не видел. Они шли очень осторожно, бесшумно, не шли, а крались — Костя впереди, а Юрка этот самый метрах в пятидесяти сзади. Они выведали все, что надо было, и уже возвращались, когда, обогнув угол дома, Костя услышал даже не окрик, а короткое, властное:

— Хальт!

Фашистов было трое. Громко ругаясь, они завели Костю под арку ворот, потом во двор и подвели к глубокой, в рост человека, яме. В это время в проеме ворот мелькнула фигурка Юрки, и двое фашистов с криками бросились за ним, а один остался. Он кричал и размахивал перед лицом Кости пистолетом. Костя увидел на его петлицах серебристые змейки "SS" — вот уж сколько лет прошло, но никогда ему не забыть этих змеек — и понял, что так просто на край ямы не ставят, понял, что остается, пожалуй, только прыгнуть на фашиста, выбить пистолет и бежать. И гитлеровец все это, наверное, тоже понял, прочитал в Костиных глазах и, не целясь, выстрелил ему в лицо.

Если Костя и был без сознания, то какой-нибудь миг, потому что, еще падая в яму, сообразил, что упасть надо лицом вниз, и так и упал.

Фашист постоял, потом ушел. Костя приподнялся. Рубашка была мокрая и липкая от крови. Пуля прошла через челюсть и вышла в шее. Он услышал возбужденные голоса и понял, что гитлеровцы возвращаются. Тогда он вспомнил, как лежал, свою позу вспомнил и снова уткнулся лицом в землю. Юрку они не поймали и злились. Один в сердцах пнул камень, и тот глухо стукнул о землю рядом с Костиной головой…

Одну ночь он полз к реке, день лежал в кустах, помирая от жажды, а на вторую ночь переплыл реку и пришел к своим. Доложил, и отправили его в медсанбат, а потом в госпиталь. Из госпиталя Костя сбежал к своим, во взвод разведки, но тут его быстрехонько завернули опять в медсанбат.

Когда уже ехал из медсанбата, солдаты-попутчики спросили, как ранили. Он рассказал, они не поверили и подняли на смех. Тогда Костя решил никому об этом не рассказывать, потому что глупо, когда тебе не верят, а бумажку всякий раз совать еще глупее. В бумаге этой за подписью командира воинской части значилось: