Когда туман рассеивается, Чиж различает над головой островки зелени: сады на крышах, вечнозеленые деревца в горшках указывают в небо. Заведения больше не пытаются спрятаться. «Да, у нас открыто!» Вычурные, заковыристые, причудливые названия – все стремятся выделиться, привлечь внимание, засесть в памяти: «Наглый кальмар», «Оазис звука», «Куролевство». Вот смеялся бы папа! В каждом окне – знакомая звездно-полосатая табличка. Реклама с намеком на роскошь, а не на дешевизну. Улица за улицей, словно ступеньки, ведущие вверх: Пятидесятая, Пятьдесят пятая, Пятьдесят шестая. Прохожие в костюмах, в галстуках. В кожаных туфлях с кисточками, на тонкой подошве, не предназначенных для бега. Когда-то и папа в таких ходил. Банки, не счесть банков – три, четыре, пять в ряд, иногда два отделения одного и того же банка через дорогу. Неужели можно быть настолько богатым, чтоб всю улицу занять?

Универмаг длиной с целый квартал, темный гранит отполирован до зеркального блеска. Весь его облик будто бы говорит: у нас даже камни сияют, как звезды. В витринах манекены без лиц, в цветастых шелковых шарфах. В окнах высотных домов отражаются кусочки неба, и каждое окно точно самоцвет в каменной оправе. Может быть, в одном из этих домов живет мама, смотрит на него сверху, ждет. Скоро он все узнает. У обочины стоят грузовики-рефрижераторы, набитые продуктами, выдыхают морозные облачка. Тут и там кофейни, так и манят зайти. Реклама клиник, где выпрямляют и отбеливают зубы; в дверях гостиниц замерли посыльные в костюмах и шляпах. Здесь сумка не груз, а аксессуар. Химчистка за химчисткой: квартал шелков, тонких, не для ручной стирки. Возле каждой двери несут вахту дюжие дружинники.

Семьдесят пятая улица. Семьдесят шестая. Старинные здания, и отпечаток времени им к лицу – не старит, а облагораживает. Иноземные слова здесь гордо выставлены напоказ: салюмерия, винерия, макаронс. Безопасная, притягательная чужестранность. Вывески «гурмэ», «люкс», «винтаж». Улица широкая, обсаженная деревьями – не верится, что это та же улочка, по которой он начинал свой путь, с замазанными вывесками и испуганными прохожими; должно быть, он перенесся в другой мир. Радостно думать, что мама здесь, среди такой красоты. Мимо пробегают, отдуваясь, блондинки в спортивных костюмах, останавливаются на переходах, ждут зеленого света, и хвостики у них на затылке подрагивают. Няни катают в дорогих колясках нарядных малышей. Магазины, где продают только рамки для фотографий, рестораны, где в меню одни салаты, витрины с розовыми рубашками, на которых вышиты крохотные улыбающиеся киты. Здания такой высоты, что не разглядишь, где они кончаются, даже если задрать голову так, что вот-вот опрокинешься на спину. Тут может случиться все что угодно, тут можно ждать любых чудес. Он будто в сказке или в волшебной стране.

Я в нужном месте, думает Чиж. Она здесь.

Чиж воодушевлен всем, что видит вокруг, его пьянит дух волшебства, вот он и не удивляется, заметив совсем рядом, через дорогу, маму, – в этой сказочной стране так и должно быть. Мама ведет на поводке коричневую собачку. Сердце у Чижа подпрыгивает, рассыпаясь искрами, он готов закричать от радости.

Тут мама смотрит на собачку, уткнувшую нос в подстриженную клумбу, – и оказывается, никакая это не мама. Незнакомка. И вовсе на маму она не похожа, сходство лишь самое поверхностное – китаянка с черными волосами, кое-как собранными в узел. Теперь Чижу лучше видно ее лицо – ничего общего с мамой. Мама никогда бы не завела такую собачонку – янтарный комочек пуха, плюшевую игрушку с черными глазами-пуговками и бархатным курносым носом. Конечно, это не она, одергивает себя Чиж, откуда ей тут взяться? И все же что-то в ее повадках – быстрый взгляд, живость движений – напоминает маму.

Заметив пристальный взгляд Чижа, стоящего через дорогу, незнакомка улыбается. Может быть, и он ей кого-то напоминает, может быть, она тоже его спутала с кем-то другим, близким и любимым, и любовь эта льется теперь на него, как щедрый дар. И вот она смотрит на него, улыбается и, наверное, с теплотой думает о нем, о мальчике, напомнившем ей близкого, и не замечает опасности – ее застает врасплох удар кулаком в лицо.

Длится это секунды, но кажется вечностью. Высокий белый человек, будто из ниоткуда. Женщина падает мешком. Чиж каменеет, крик застревает в горле. Преступник нависает над ней; тошнотворные глухие удары, как по мясной туше: бум! бум! бум! – в живот, в грудь и под конец, когда она, свернувшись креветкой, закрывает лицо, пытаясь хоть как-то защититься, по спине. Крики ее пронзают воздух, точно осколки стекла. Преступник действует молча – можно подумать, он занят делом, скучным, но необходимым.

На помощь никто не торопится. Мимо проходит пожилая пара и круто разворачивается, словно вспомнив о срочном деле. Спешит прочь прохожий, глядя в телефон; мчатся мимо машины, и хоть бы одна остановилась. Все же видят, удивляется Чиж, – как можно такое не заметить? Крохотная собачка все лает и лает. Из соседнего подъезда выглядывает консьерж, и Чиж чуть не плачет от облегчения. Помогите ей, безмолвно молит он. Помогите! Пожалуйста! Консьерж захлопывает дверь. Чиж смутно различает его за толстым стеклом – размытый, зловещий, он смотрит, как женщина, лежа щекой на асфальте, вздрагивает при каждом ударе, – смотрит, как смотрел бы телевизор. Ждет, когда все закончится и можно будет открыть дверь.

Женщина уже затихла, и нападавший глядит на нее сверху – брезгливо? С чувством выполненного долга? Не поймешь. Собачка заходится в лае от бессильной ярости, сучит лапками по тротуару. Преступник обрушивает на нее свой башмак, давит, как таракана или бумажный стаканчик.

Чиж кричит; нападавший, обернувшись, ловит его взгляд, и Чиж пускается бегом.

Со всех ног, не разбирая дороги. Не смея оглянуться. Школьный рюкзак колотит по спине, мокрая от пота рубашка сначала обжигает, потом холодит. Убили? – гадает про себя Чиж. А собачку? И что теперь? Чиж затылком чувствует взгляд преступника, и его едва не выворачивает наизнанку. Нырнув в проулок, он прячется за мусорный бак и переводит дух; горло саднит.

Он совсем забыл: в стране чудес тоже есть зло. Чудовища и проклятия, скрытые опасности. Демоны, драконы, крысы величиной с быка. Существа, способные убить тебя взглядом. Чиж вспоминает, как его толкнули в общественном саду, как сильные папины руки подняли его с земли. Но папа далеко, в библиотеке, куда не проникает ни звука из внешнего мира. Он знать не знает, где Чиж, и Чижу от этого одиноко как никогда в жизни.

Чиж сидит за баком долго-долго, пытаясь отдышаться, унять дрожь, но руки все дрожат и дрожат. Справившись наконец с собой, он встает и на ватных ногах выходит из-за угла. Оказалось, он сбился с курса, отбежал на несколько кварталов назад. Вернувшись на Парк-авеню, он шагает торопливо, с опаской, обшаривая взглядом улицы. Теперь он чувствует себя уязвимым, видит, что на него обращают внимание. Никогда он не сознавал этого отчетливей. Сюда он шел будто в шапке-невидимке, но чары рассеялись – или он сам их выдумал. Он на виду и чувствует, до чего он мал, как легко его растерзать.

Ближе к вечеру он находит наконец нужный дом – внушительное кирпичное здание с огромной зеленой дверью и цветами на окнах. Дом не многоквартирный, а частный – не ожидал он здесь, в Нью-Йорке, встретить такой. Дворец Герцогини. Чиж смотрит на него с опаской, не решаясь перейти улицу. Не угадаешь, что встретится тебе в сказочном замке: сокровища, колдунья, людоед, готовый тебя проглотить. Но сюда его послала мама, сама написала адрес. Значит, надо доверять, надо сделать прыжок в неизвестность.

Чиж взбирается по мраморным ступеням, трижды стучит медным молоточком в зеленую дверь.

Проходит вечность, а на самом деле минута-другая, и дверь открывает пожилой белый дворецкий. Крепко сбитый, в форме – темно-синей, с блестящими медными пуговицами, как у капитана корабля. Он смотрит на Чижа сурово, и Чиж, помявшись, произносит: мне нужно повидать Герцогиню… И, словно по волшебству, капитан, кивнув, пропускает его.

Вестибюль с солнечно-желтыми стенами, пылающий камин, хоть на дворе всего лишь октябрь. Пол выложен бежевой плиткой с янтарными ромбами. Посреди вестибюля низкий столик на гнутых ножках, с мраморной столешницей, предназначенный для одной лишь вазы с цветами, – никогда в жизни Чиж не видал такой огромной. Всюду лампы, каждая в золотом ореоле.

Мне нужно повидать Герцогиню, повторяет Чиж, пытаясь не выдать робость, и капитан, прищурившись, смотрит на него сверху вниз.

Пойду доложу. Как вас представить?

И оттого что он голоден, устал и хочет пить, оттого что он прошагал несколько миль на пустой желудок, оттого что голова легкая-легкая, вот-вот сорвется с плеч и взмоет ввысь, как воздушный шарик, и все будто понарошку, и этот дом, и город, и Герцогиня, с которой он пришел повидаться, – оттого Чиж и отвечает, как положено в сказке: Чиж Гарднер. Сын Маргарет.

Будьте любезны, подождите здесь.

Чиж топчется возле одного из стульев у камина – обитый песочным бархатом, он смахивает на трон. Чиж проводит пальцами вдоль бороздок на подлокотниках, и всплывают в памяти слова, которым учил его папа: инкрустация, алебастр, филигрань. Он откашливается. На каминной полке небольшие золотые часы с женской фигуркой, застывшей в поклоне. Почти пять. Скоро придет папа и не застанет его дома.