Сколько времени? – спрашивает он хрипло. Сквозь затемненные окна не видно, день сейчас или ночь.
Первый час ночи, отвечает она.
Она ставит перед ним кружку растворимого кофе. Чиж его не любит, аж скривился – никудышная она мать, кофе ребенку принесла, надо было что-нибудь другое, только ничего другого в доме нет. Она забыла, как надо, все забыла. Зато от кружки веет теплом и уютом – как раз этого ему не хватало в холодной комнате, и Чиж с трудом приподнимается, отпивает глоток. Пьет свой кофе и Маргарет. Горький, зато успокаивает, как мощное лекарство.
Газ отключен, объясняет она. Так что в доме нет ни отопления, ни настоящей кухни, только электроплитка. Зато воду и электричество пока не отключили, а это главное.
Что это за дом? – спрашивает Чиж, но она молчит. Придется сперва ему объяснить многое другое. С самого начала, напоминает она себе. Для того она его и вызвала сюда.
Чиж, говорит она, хочу кое-что тебе показать.
Она ведет его еще дальше наверх, на третий этаж, где нет ни одной жилой комнаты. Сквозь дверные проемы голые дощатые полы кажутся омутами, всё чернее и чернее. Маргарет заходила туда всего однажды, в день приезда. Всюду лежала сугробами пыль. Ветхая мебель, без ручек, без ножек, – казалось, тронешь, и развалится; старый проигрыватель, на нем пластинка, такая исцарапанная, что и не заведешь. Всюду проникала природа – просачивалась во все щели, понемногу захватывая дом. В разбитое окно ванной протянулся длинный побег плюща, словно чья-то рука, искавшая дверную защелку; в спальне, возле трещины в стене, из пропитанного влагой ковра вырос целый лес грибов.
И вот, стоя на верхней площадке, Маргарет нащупывает в тени шнур, и в потолке открывается люк, а оттуда свешивается лестница. Маргарет так и тянет взять Чижа за руку, повести, но она сдерживает порыв. Зная, что сдерживается и Чиж.
Сюда, командует она и взбирается вверх по лестнице в густой сизый мрак. Не дожидаясь Чижа.
Слышно, как сзади Чиж неуверенно ступает на нижнюю перекладину. Маргарет заставляет себя карабкаться вверх, все дальше и дальше от него. И верить, что он не отстанет. На самом верху она останавливается и впервые смотрит на него. Глаза у нее приучены к темноте, а у него – нет, и он больше прислушивается, чем приглядывается, нащупывает перекладины, похожие на шпалы. Лестница холодная, пыльная, сквозь щели в крыше проникают лунные лучи, и Чиж на ходу уклоняется от полосок света. Наконец он дополз до Маргарет, и она подставляет ему плечо.
Вот мы и пришли, говорит она, скрипнув задвижкой. Осторожно.
Они ступают на плоскую крышу, в почти чернильную тьму. Зябко, ветер вспарывает мрак, словно нож, но у Маргарет сердце тает. Какая же здесь красота!
Внизу небрежно брошенной скатертью раскинулся город. Даже в этот безмолвный час вдоль улиц вьются огненными лентами потоки машин; вдалеке, словно стальные деревья, высятся небоскребы, тянутся к луне. Чуть поблескивают темные окна, отражая осколки лунного света. Крыша пуста – есть только город, и небо, и они. Ограждения нет, острый край крыши обрывается в пустоту, а внизу земля. Услыхав, как Чиж ахает от изумления, Маргарет на миг видит сына прежним – чутким, любознательным, с горящими глазами, в восторге от буйства жизни вокруг.
Я не… начинает он и умолкает. Делает шаг вперед по плоской крыше, еще шаг – осторожно, словно ступает по горной тропе. Не знал, что город такой большой, говорит он. И протягивает руку, будто хочет потрогать пальцем далекий небоскреб.
Еще бы, вторит Маргарет. Я на крышу выхожу только ночью, чтобы никто не увидел. Просто удивительно, продолжает она, глядя на горизонт. До того, как я сюда попала, не представляла, что город такой огромный. А когда я здесь очутилась, совсем молодой, то всюду, где только можно, ходила пешком. Старалась увидеть как можно больше.
Чиж чуть заметно поворачивается к ней ухом – похоже, ей удалось его увлечь. Маргарет делает вид, что не заметила.
Конечно, добавляет она, мне и по работе пришлось помотаться по городу. И я здесь неплохо все изучила.
Она умолкает, выжидает. Рассказывал ли ему Итан, знает ли он хоть что-нибудь? Но тут Чиж отзывается – видно, заглотил наживку:
Что за работа? – спрашивает он, не оборачиваясь, как будто ему все равно.
Курьер. Развозила письма и тому подобное. Давно, еще в Кризис. На велосипеде, уточняет она запоздало.
Чиж молчит, но преграды между ними сейчас нет. Маргарет никогда ему не рассказывала о своей нью-йоркской жизни, о том, что было до него, – сначала ждала, когда он подрастет, а потом ушла. Для него ее прежняя жизнь – чистый лист. Она смотрит, как Чиж свыкается с новым образом мамы – колесящей по городу, развозящей почту.
Что ты развозила? – спрашивает он.
В основном посылки, иногда документы на подпись. В те времена многие фирмы закрылись, грузовиков не хватало. И бензин вздорожал, а мы, велокурьеры, и брали дешевле, и доставляли быстрее.
Маргарет следит за его лицом. Иногда продукты, продолжает она. И лекарства – тем, кто болен и не может выйти из дома. Лекарства мы забирали в аптеке и оставляли на крыльце.
Мы? – переспрашивает Чиж.
Нас было много, все крутились как могли.
Она раздумывает, делиться ли подробностями. Нет, лучше подождать.
Так ты познакомилась с папой?
Маргарет качает головой: он был из другого мира, студент. Мы и встретились-то по чистой случайности.
Она выжидает.
Как он там? – спрашивает она, не зная, как спросить о том, что ее волнует на самом деле: каким он стал, изменился ли за годы разлуки, после всего, что случилось. Наверное, волнуется за Чижа, места себе не находит, думает она с болью. Жаль, нельзя ему позвонить, сказать, что Чиж жив-здоров. Но это опасно; пока что ничего не изменилось. Еще рано. Надо, чтобы он ей доверял – как доверяла она ему все эти годы, поручив ему ребенка.
Чиж дергает плечом – неопределенно, но даже это движение выдает внутренний раздрай.
Все у него в порядке, отвечает он. Я так думаю.
Маргарет ждет, затаив дыхание, но Чиж ни слова больше не добавляет. Все это время он внимательно смотрит на город внизу, шумный, суматошный. Одна рука у него зависла, точно он опирается на воздух или хочет ухватиться за край неба. Маргарет ждет, отпустив беседу на волю, – пусть все идет своим чередом.
Почему ты уехала? – спрашивает он наконец.
Отчего-то проще задавать такие вопросы здесь, наверху, где все, кроме них двоих, кажется маленьким и далеким.
Маргарет, как перед прыжком в воду, раскидывает руки, поднимает лицо, прикрывает глаза. Лунные блики играют в ее волосах, серебрят их, точно иней. В этот миг она словно фигура на носу корабля, что несется на всех парусах в незнакомые воды. Опустив руки, она вновь поворачивается к сыну.
Сейчас расскажу, отвечает она. Все тебе расскажу. Если ты обещаешь слушать внимательно.
Рассказ она начинает за работой, склонившись над раскладным столом, заваленным проводами. Маргарет не спеша берет провод и нарезает на кусочки в палец длиной, а концы зачищает надфилем, поднимая облачка серебристой пыли. Чиж ждет, застыв на краешке ковра. Смотрит. А по ту сторону затемненных окон рассвет понемногу добавляет красок в тусклый мир.
Начну с того, говорит она, как я сюда попала.
Чаяния родителей, что привели их на другой континент, отразились и в имени дочери: Маргарет. Премьер-министр, принцесса, святая. Имя с древней историей, как выносливое дерево с цепкими корнями; по-французски
Вот о чем узнала она много позже: за два месяца до ее рождения к ним в почтовый ящик подбросили бомбу. Силой взрыва сорвало с петель алюминиевую дверцу и покорежило, словно из ящика рвался на волю крохотный злобный бесенок. Новый почтовый ящик, новый дом, отец – новоиспеченный инженер на заводе в одном из городков Среднего Запада. Взрывная сила минимальна, сказали в полиции. Чья-то глупая шутка. Потом отец Маргарет, потный, с прилипшими ко лбу волосами, выкапывал из земли столб, на котором висел почтовый ящик, а мать смотрела с порога, положив руку на живот, где наливалась Маргарет. Их новые соседи тоже молча глядели из окон и дружно попрятались, когда столб подался и покореженный ящик с лязгом рухнул на землю.
До ПАКТа оставался еще не один десяток лет, но уже тогда ее родители чувствовали, как соседи следят за каждым их движением. И решили: лучше не выделяться. И когда родилась Маргарет, ее одевали в розовые вельветовые комбинезончики и туфли с ремешками, вплетали ей в косички розовые ленты. Когда она подросла, ей стали покупать одежду с безголового манекена в универмаге – что на манекене, то и на ней. Украдкой приглядывались к соседским детям и покупали дочери то же, что и у них: Барби, кукольный домик, тряпичную куклу Сюзанну Мэриголд. Розовый велосипед с длинной белой бахромой на ручках руля, игрушечную духовку, где загоралась лампочка и пеклись шоколадные кексы. Камуфляжные штаны из каталога. Отцовская любимая поговорка: «Птица, что выглядывает из листвы, – легкая добыча». Мамина: «Торчащий гвоздь забивают». Маргарет не помнит, чтобы родители при ней говорили по-кантонски. Лишь спустя годы она поняла, чего была лишена.