Вскоре начались уличные выступления. Забастовки. Шествия, мирные и с насилием. Разбитые витрины, мародерство, поджоги: гнев и отчаяние выплескивались наружу. Полиция, вооруженная до зубов. По всей стране повторялось одно и то же, отличаясь лишь по накалу. Маргарет смотрела, как мало-помалу пустеет Нью-Йорк. Те, у кого где-то еще был дом или родня, уезжали – выкручивались, скидывались на дорогу. Те, кому бежать было некуда, тоже пропадали, но по-своему – прятались, отсиживались или погибали. Под крышами покинутых домов запели птицы. «Экономический кризис», объясняли в газетах, а позже, когда затронуло не только экономику, когда люди начали терять самоуважение, смысл жизни, желание вставать по утрам, упорство, веру в другую жизнь и память о ней, надежду на лучшее, – в ход пошли другие фразы. «Наш затяжной общенациональный кризис», повторялось в заголовках, а вскоре даже слова стали экономить: Кризис, и все. Единственная доступная роскошь – заглавная К.

В университете занятия стали переносить, потом отменять. Общежитие затихало на глазах – родители забирали детей домой. От родителей Маргарет поступали невеселые вести: неоплачиваемый отпуск на заводе, пустые полки в магазинах. У меня все хорошо, уверяла Маргарет, я остаюсь, все в порядке, за меня не волнуйтесь. Осторожней там. Я вас люблю. А положив трубку, прочесывала коридоры общежития, ища, чем бы разжиться из мусорных пакетов. Одежда, обувь – даже если велика, все равно сгодится. Одеяла, книги, ополовиненные пачки печенья. Почти все комнаты были заперты, доски объявлений вытерты дочиста, лишь на одной нацарапано черным: «ВСТРЕТИМСЯ ПО ТУ СТОРОНУ». Маргарет провела пальцем по буквам: несмываемый маркер.

Спустя три недели в коридоре общежития ей впервые встретилась живая душа – Доми. Они вместе ходили на курс «Марксизм и литература двадцатого века» – в те еще времена, когда были занятия. Изысканная, многоопытная Доми, с подведенными глазами – стрелки будто рвутся в небо. Доми, от слова «доминировать», сказала она как-то, выгнув бровь. Сейчас, без подводки, глаза у нее стали огромными, совсем детскими – взгляд кролика, а не ястреба.

Здесь еще кто-то есть – значит, не я одна такая чокнутая! – говорит Доми. Идем. Пора.

У Доми был бывший, а у него девушка, а у той сестра с трехкомнатной квартирой в районе Дамбо. Теперь они жили там вшестером: сестра со своим приятелем в одной комнате, бывший с девушкой – в другой, а в гостиной – Доми на диване и Маргарет в спальнике на полу. Гостиная была такая маленькая, что когда они протягивали в темноте руки, их пальцы сплетались.

Все это Маргарет рассказывает Чижу в темном особняке, разматывая катушку с проводом, снимая красную изоляцию, под которой блестит медь. Движения ее быстры и отточенны, смотреть на нее все равно что наблюдать за работой часовщика. Чиж сидит напротив нее, обхватив колени, завороженный ее рассказом, ее руками. За окнами, затянутыми черной пленкой, в разгаре утро, Кризис давно позади, город ожил, а в комнате, где светит тусклая лампа, – островок тишины. Они сидят вдвоем в замкнутом мирке, прислушиваются.

У сестры с квартирой – одной из немногих счастливиц – до сих пор была работа. Работала она в мэрии – отвечала на звонки, выясняла, что нужно людям. А нужны им были жилье, продукты, лекарства, а заодно утешение и поддержка. Чем она могла им помочь? – добрым словом, обещанием передать их просьбы по нужному адресу. Дать другие номера, куда можно обратиться. В окна мэрии, бывало, летели кирпичи, а то и пули. Столы вскоре пришлось сдвинуть подальше от окон. Друг ее работал охранником в опустевшем небоскребе в центре Манхэттена, когда-то там бурлила жизнь и было целых три группы лифтов: одна для нижней половины, другая для верхней плюс скоростной лифт на последний этаж. Теперь всех сотрудников отправили по домам – кого в бессрочный отпуск, кого и вовсе уволили, и он обходил коридоры – восемьдесят этажей брошенных комнат. Там были компьютеры, удобные кресла, кожаные диванчики табачного цвета. Тем, кто сидел на них когда-то, доступ в здание был закрыт, а те, кто всем этим владел, отсиживались в своих домах на Лонг-Айленде, в Коннектикуте, в Ки-Уэсте – пережидали Кризис. Однажды, когда все остались совсем без денег, а есть хотелось, он пробрался наверх, стащил ноутбук, продал и приволок домой девять пакетов, набитых всякой снедью, таких тяжелых, что на ладонях у него остались отметины. Продуктов им хватило на две недели.

Бывший парень Доми и его девушка хватались за любые подработки: заколачивали окна разорившихся фирм, грузили в машины вещи тех, кто бежал из города. Он был коренастый крепыш, бритый наголо, она – рыжеватая, шустрая, оба легкие на подъем. В Куинсе закрылся склад – то-то они порадовались: целый месяц грузили на теплоход ящики и получали деньги, пока корабль не уплыл то ли на Тайвань, то ли в Корею, они не знали куда, – а склад стоял пустой и гулкий, и длинные солнечные лучи вспарывали пыльный воздух. Когда никакой работы не подворачивалось, они прочесывали улицы, искали, что бы сдать на переработку. Наведывались в богатые кварталы, где в мусоре попадаются сокровища, а хозяева смотрели на них сверху сквозь двойные стекла, как на ворон, клюющих дохлятину. Однажды в Парк-Слоупе у них на глазах из дома вынесли на носилках человека под белой простыней. Особняк его остался на время без присмотра. Когда стемнело, они вернулись, залезли в дом. Мебель и одежду к тому времени уже растащили, зато они выдрали из стен несколько метров медных труб и проводов, а девушка нашла серебряные часы – изящные, исправные, с гравировкой «А. от К.» – и нацепила, прежде чем умчаться в темноту. Совесть никого из них не мучила – во всяком случае, тогда. Что лучше – оставить вещи валяться без дела или превратить их в тепло, в еду, в веселую пьяную ночь в ожидании то ли конца Кризиса, то ли конца света? Выбор был очевиден.

Ну а Доми и Маргарет стали курьерами. Разъезжали по обезлюдевшему, окутанному зловещей тишиной Манхэттену. Курьерская доставка была дешевле почты, для которой наступили скверные времена – финансирование урезали, персонал сокращали, цены на бензин взлетели, грузы воровали прямо с машин, – а велокурьер за три доллара доставит посылку через час. Первой приступила к работе Маргарет: однажды утром она увидела у крыльца велосипед без замка, вечером он по-прежнему был на месте, и Маргарет присвоила его без зазрения совести. Курьеры колесили по городу, встречаясь на маршрутах, и вскоре Маргарет уже всех знала в лицо и по именам. Через пару недель, когда подвернулся второй велосипед, к ним присоединилась и Доми.

С наступлением темноты во многих районах становилось опасно. В парках кучковались безработные, пропивая последние гроши, и к вечеру их тянуло на подвиги. Женщины на собственном горьком опыте учились их избегать. Маргарет с детства научилась оглядываться через плечо, по мимолетным жестам распознавать угрозу, отбиваться, если нельзя спастись бегством. Доми, выросшая в Уэстпорте с отцом – летний домик, уроки верховой езды, бассейн, – ни к чему подобному не была готова. Иногда она вскрикивала во сне, отмахивалась, словно кто-то ей метил в глаза. Маргарет забиралась к ней под одеяло, обнимала ее покрепче, гладила по голове, и Доми затихала, успокаивалась. По утрам в тех немногих магазинах, что упрямо цеплялись за жизнь, зачастую бывали выбиты окна, полки опустошены, ревела сигнализация, но на помощь никто не спешил. Многие безвылазно засели дома, и вскоре Маргарет уже вовсю бегала с поручениями, передавала записки – за пять долларов, потом за десять, но с тех, кто нуждался, брала всего доллар. Приносила лекарства из аптек, продукты. Тампоны, батарейки, свечи, алкоголь. Все, что помогало продержаться день. Бумажные деньги, которыми с ней расплачивались, она сворачивала и прятала в лифчик; под утро, вернувшись в квартиру, пересчитывала и расправляла бумажки, влажные и размякшие от пота. В ту пору ей стало совсем не до стихов.

Со временем ко всему привыкаешь: ко всем нововведениям местных властей, стремящихся хоть как-то поддерживать порядок, – когда выходить на улицу, когда сидеть дома, какими группами можно собираться – маленькими, еще меньше. Если город или штат накроет эпидемия, то некому работать и оплачивать больничные, не хватает врачей, лекарств, только и остается, что взять парацетамол в ближайшей аптеке или что-нибудь покрепче в соседнем винном магазине. Всюду очереди, все в дефиците, кроме злобы, страха, горя. У подножия мостов и виадуков вырастают, словно гроздья поганок, палаточные лагеря. Везде одно и то же, если верить новостям. И уже привыкаешь к очередям, к попрошайкам на тротуарах с рукописными картонными табличками «ПОМОГИТЕ ЧЕМ СМОЖЕТЕ». Учишься следить за ними краем глаза, не встречаясь взглядом, обходить их на пушечный выстрел. Еще издали улавливаешь крики, звон стекла; не успеешь понять, в чем дело, а ноги уже сами несут тебя на другую улицу, прочь от опасности. Привыкаешь сооружать бутерброды с тем, что под рукой, – с кетчупом, с майонезом, с солью, с чем угодно, лишь бы не есть сухой хлеб; привыкаешь заваривать кофейную гущу по второму, по третьему разу, и так неделями, или вместо кофе хлебать кипяток, лишь бы согреться. Привыкаешь не разговаривать с людьми на улицах, пробираться мимо, сделав вид, что спешишь куда-то, привыкаешь к плачу сирен. Через какое-то время уже не задумываешься, куда они мчатся, кому на помощь. Знаешь, что где-то там, в замках, забаррикадировались богачи, в тепле и сытости, почти в довольстве, но скоро перестаешь о них думать. И вообще перестаешь думать о других. В конце концов и к этому привыкаешь, а заодно и к тому, что люди пропадают – уезжают домой или в другие края, в поисках лучшей доли, или просто исчезают.