В Нэшвилле из рассветной дымки выплыли скульптуры – сотня призрачных детских фигурок, отлитых изо льда. ВСЕ ПРОПАВШИЕ НАШИ СЕРДЦА, гласила табличка на шее у одной. Приехала полиция с наручниками наготове, но авторов уже и след простыл. Чья-то дурацкая выходка, сообщил по рации один из полицейских, – подумаешь, куски льда. Но… При виде скульптур прохожие останавливались. Кое-кто снимал, но большинство просто замирали хоть на миг, молча глядя, как постепенно тают, размываются детские лица. Один человек коснулся пальцем щеки девочки, оставив ямку. Полиция всех разогнала, часть улицы оцепили, поставив патрульных на случай, если вернутся преступники. Фигурки растаяли ближе к полудню, и все утро дежурные полицейские, глядя вверх, на небоскребы, наблюдали, как люди из окон смотрят на тающие ледяные статуи, потом на лужицы там, где еще недавно стояли детские фигурки.

В Де-Мойне однажды утром выкрасили в красный цвет главную улицу, квартал за кварталом. Журналистам с вертолетов казалось, будто по городу течет река крови. А на тротуаре, у «истока» этой реки – надпись по трафарету: ВЕРНИТЕ ПРОПАВШИЕ НАШИ СЕРДЦА. Первые прохожие застали краску еще влажной и оставляли за собой цепочки красных следов, чем дальше, тем бледнее. Еще не один день люди находили красные пятна на подошвах, на отворотах брюк, на рукавах пиджаков и, приняв их за кровь, судорожно искали, где поранились.

В Остине перед резиденцией губернатора появился гигантский цементный куб с трещиной по центру, а рядом – лом. На одной из граней куба были высечены буквы: ПАКТ. А на ломе – надпись: ПРОПАВШИЕ НАШИ СЕРДЦА. Прохожие брались за лом, примеривались, но ни один не решался ударить, а вскоре прибыла полиция и конфисковала лом как оружие. Куб погрузили на эвакуатор и увезли.

Власти не делали никаких официальных заявлений, надеясь избежать шумихи, но эти выходки были настолько из ряда вон, что не могли пройти незамеченными. После каждой по Сети разлетались фото, набирая миллионы просмотров, свидетели выкладывали отчеты и видео. Газеты, не всегда освещавшие марши и акции протеста, отправляли к месту событий корреспондентов, фотографов. Мелкое хулиганство, настаивали чиновники, если их припирали к стенке. Глупые шутки. Некоторые высказывались резче: диверсии, угроза обществу. В Де-Мойне потратили тысячи долларов, чтобы перекрасить асфальт из красного в черный.

Но акции повторялись снова и снова, и Маргарет, живя в разъездах, следила за событиями. По ее наблюдениям, люди жаловались – мол, из-за всех этих художеств и пробки на дорогах, и прочие неудобства, и смысла в этом никакого, но все же эти акции привлекали внимание, заставляли задуматься. Маргарет замечала, как прохожие останавливаются посмотреть фото в телефоне, пробегают взглядом статью, прежде чем выбросить в урну газету. Слышала разговоры на улицах, на платформах метро, на летних верандах кафе. О происходящем отзывались без негодования, без презрения, а, напротив, с любопытством, подчас даже с восторгом: вы видели? слышали? Надо ж додуматься! Как вам такое?

К тому времени, когда Чижу исполнилось одиннадцать, и месяца не проходило без подобных случаев. И всякий раз, увидев свои строки, Маргарет испытывала теперь странное и, пожалуй, приятное чувство, хоть и понимала, что каждое упоминание о «пропавших сердцах» – это новая строчка в ее досье. То, что можно ей поставить в вину, хотя знает она об этом не больше остальных. Строки эти будто обрели отдельную жизнь – так оно, собственно, и было. И Маргарет не могла подобрать имени этому чувству, уж точно не гордость, ведь нельзя гордиться тем, что происходит без твоего участия, можно лишь восхищаться со стороны. Но это ее поддерживало – мысль, что и кто-то другой тоже думает о детях, разлученных с родителями. Даже если силы у нее были на исходе, стоило ей услышать подобную новость, и в ней будто включали внутренний мотор. Словно кто-то ей говорил: мы не забыли, а ты?

Чьих это рук дело? – спросила она у одной библиотекарши. Кто за всем этим стоит?

Вы про эти глупости с надписями? – хмыкнула та. Маргарет и прежде замечала, что о протестах библиотекари отзываются с пренебрежением, и немудрено, ведь они по крупицам собирают сведения, а эти акции в сравнении с их работой пустяки, баловство, показуха.

С чего вы взяли, что это все одни и те же люди? – Библиотекарша сунула ей бумажку с фамилией очередной семьи, и Маргарет, поблагодарив, ушла.

И на каждом шагу ее ждали новые истории. Это было все равно что собирать раковины на морском берегу: еще, еще, еще. Каждая волна выносит на влажный песок новые. В каждой обитало когда-то живое существо – было, и нет. Чижу скоро двенадцать, а истории все не кончаются; можно вот так разъезжать и охотиться за ними хоть вечность, считая: еще, еще, еще.

Однажды она не удержалась и отправила открытку, без слов, только рисунок, несколькими штрихами. Дверца, а рядом кошка. Подсказка для посвященных, призыв найти записку, что она им оставила. Разыскать ее. Опустив открытку в почтовый ящик, Маргарет представила, как та попадет в почтовую машину, оттуда – в сумку почтальона, а оттуда – к ним на крыльцо. Она ждала и ждала, но ответа не было.

Она отправляла все новые послания, и с каждым разом кошек на открытках прибавлялось: две, три, пять, и чем дальше, тем мельче, наконец свободного места и вовсе не осталось, а дверца уменьшалась и уменьшалась – стала размером с почтовую марку, потом с мелкую монету и под конец с ноготок. Ответа она так и не дождалась. В день рождения Чижа, когда ему исполнилось двенадцать, она рискнула – отыскала один из немногих уцелевших телефонов-автоматов и набрала их старый номер. Отключен. Чиж уже четверть жизни прожил без нее – быть может, он и вовсе забыл, что у него есть мама. Возможно, это и к лучшему.

Тогда-то она и назначила день: двадцать третье октября. Годовщина ее ухода из дома. В этот день она сделает задуманное. В сентябре она отправила Доми записку. Пора, написала она. Подыщешь мне место, где перекантоваться? Доми, конечно, позвала ее к себе, но Маргарет отказалась.

Где-нибудь на отшибе, сказала она, там, где не станут искать. Там, где до тебя не доберутся, если меня поймают.

Через неделю она приехала в Нью-Йорк, нашла тот самый заброшенный дом в Бруклине. А на другой день, надвинув пониже шляпу, отправилась собирать крышечки.

Есть один человек, сказала библиотекарша.

«Астория», небольшой филиал библиотеки. Маргарет пробыла в Нью-Йорке уже две недели – обосновавшись в доме с темными окнами, заканчивала последние приготовления, начиняла крышечки. В запасе две недели. Хватит собирать истории, материала уже более чем достаточно. Но останавливаться она не желала. Ей хотелось разыскать всех до единого, пусть это и невозможно, потому что будут появляться все новые.

Библиотекарша перешла на шепот, хоть ни в зале, ни во всей библиотеке никого больше не было, они сидели одни среди полупустых полок. Это не кто-то из родителей, продолжала она. Это ребенок.

Маргарет встрепенулась. За все эти годы ей ни разу еще не довелось поговорить с ребенком, которого забрали из семьи. За детьми сжигали все мосты: другие города, другие семьи, другие имена. У родных оставалась лишь пустота и боль на их месте. Те немногие, кого удалось разыскать, были недосягаемы, их новые дома и новые жизни неприступны, словно крепости. Те, кого забрали в раннем детстве, зачастую совсем не помнили ни прошлой жизни, ни родных.

Пару месяцев назад она зашла в головное отделение библиотеки, продолжала библиотекарша. Из дома сбежала. Родом из Балтимора. Бойкая девчонка, усмехнулась она. Вломилась туда, словно полицейский. И говорит: помогите найти родителей. А сама стоит, руки в боки, будто сейчас всем устроит разнос. Говорит, сбежала от приемных родителей из Кембриджа, рядом с Гарвардом.

У Маргарет волосы на затылке зашевелились. Кембридж, отозвалась она эхом. А лет ей сколько?

Тринадцать. Мы пытаемся разузнать как можно больше. Она кочевала с места на место, а по адресу, который она назвала, никто не живет.

Можно мне с ней поговорить? У Маргарет заколотилось сердце. Где она?

Библиотекарша уставилась на Маргарет испытующе. Настала минута, которую Маргарет хорошо знала, когда решают, можно ли ей доверять, и если да, то насколько. Впустить ли ее в свою жизнь, широко ли распахнуть перед ней двери.

Одна чаша весов перевесила.

Она в одном из филиалов, сказала библиотекарша. Могу вам адрес дать. Мы прячем девочку то тут, то там, ищем для нее постоянное место.

И наконец Маргарет ее увидела. Девочка, сидит на коврике скрестив ноги, карие глазищи как две звезды.

Маргарет, повторила девочка, услышав имя, так вы та самая Маргарет Мяо?

И в наступившем неловком молчании Сэди улыбнулась.

Я стихи ваши знаю, сказала она. И Чижа знаю.

По заказу правительства провели исследование: как выяснилось, дети до двенадцати лет, разлученные с родителями, не могут найти дорогу домой самостоятельно. Детей старше двенадцати лет обычно отправляли в государственный приют, а тех, кто младше, отдавали в приемные семьи. Сэди было одиннадцать, когда ее забрали.

Ее перебрасывали из семьи в семью, с места на место: Западная Виргиния, Эри, Бостон – все дальше и дальше, будто пытались сбить с орбиты. Из первой приемной семьи она позвонила на свой старый номер – отключен. Она отправляла письмо за письмом, аккуратно выводила шариковой ручкой индекс, клеила марки, украденные у вторых приемных родителей. Ответа не было, но Сэди не теряла надежды – может быть, ответ пришел на адрес прежней приемной семьи, может быть, целая череда писем от родителей тянется за ней, словно хвост за воздушным змеем, всегда на шаг позади. Наконец в Кембридже, в третьей по счету приемной семье, одно из ее писем вернулось с пометкой: адресат выбыл.