У него была одна особенность: он без вопрошания никогда ничего не говорил, подражая в этом древним отцам. «На меня недовольны некоторые, что я мало говорю, — сказал он. — Но для того чтобы утешить скорбящую душу, много и не надо говорить, — надо только дать свободно самому высказаться, не перебивая, и, когда выскажет все свои скорби, уже этим самым и облегчит свою скорбь. К этому остается прибавить только несколько согретых любовью слов и пояснить кое-какие недоумения, и человек после этого видимо укрепляется верою, обновляется душой и снова готов все терпеть»366.

Несколько слов, сказанных отцом Иосифом, успокаивали взволнованные, мятущиеся души. Здесь много значил его вид: тишина «хлада тонка» изобразилась на его внешности; лицо его излучало мир Христов (что видно даже и на его фотопортретах). Часто его взгляд бывал сильнее слов. Он, как истинный монах, не любил предпочитать одного человека другому, обласкивать кого-то больше другого. Строгость и даже непреклонность проявлялись у него по отношению и к самым близким, но они видели, что за этим стоит любовь во Христе, святая и всегда верная. Люди, жаждавшие простого человеческого утешения, случалось, отпадали от него, считая его равнодушным и холодным. Но со временем и таким открывалось настоящее положение дела — евангельская любовь старца к ближним.

Так, отпал от старца один инок, поверив вражескому помыслу, что нет в его духовном отце никакой благодати. Однако этот инок пришел и сказал об этом старцу. Тот спокойно ответил: «Что же, сын мой, удивительного в твоем искушении? Святые апостолы и те усомнились было в вере в Бога и Спасителя, а после своего неверия еще сильнее укрепились в вере, так что уж ничто не могло их отлучить от любви Христовой»367. Нельзя было тут иноку не убедиться в правоте старца.

Внутренняя жизнь отца Иосифа была сокровенна. Она явственно ощущалась, но в деталях своих мало была кому открыта. Единственно вот келейники его, отцы Севастиан и Анатолий, оба будущие преподобные старцы, знали, что он творит Иисусову молитву, косточками от маслин отмечая количество пройденных «вервиц» (коробочка с ними стояла на столике у его ложа). Он при малейшей возможности принимался читать какую-нибудь из святоотеческих книг, но только на церковнославянском языке. Учение великих аскетов древности сроднилось с его душой.

В записках одного монаха, бывшего духовным чадом отца Иосифа, сохранились ответы старца на его вопросы. «Батюшка! — был вопрос. — С чего бы мне начать, чтобы хотя немного сосредоточиться в себе, или уж никуда не ходить, кроме самых необходимых случаев?