Так что теперь, родные мои, будем плакать и рыдать? А Господь и наше вероучение учат всегда радоваться и за всё благодарить. «Смерть любимого человека, любимого священника, друга – всегда горе и потеря», – говорит наше мирское. «Но у Господа все живы», – возражает наша христианская вера.

Так давайте попробуем все-таки превозмочь боль и скорбь, попытаться найти радость. У батюшки, при его опухоли головного мозга, не могли не начаться жуткие головные боли – или с ума сойти, или пускать слюни в наркотическом забытьи. Теперь у него нет такого жуткого выбора. Как на Руси всегда говорилось – отмучился.

Мы потеряли учителя, исповедника, друга на земле. Но у нас появился могучий молитвенник на Небе. Приобретение не какое-то там «виртуальное», а самое что ни есть реальное и действенное. Это ли не причина радоваться? Пусть сквозь слёзы горя. Это ли не причина благодарить? Пусть скорбя.

Это всё, что я могу сказать прямо сейчас. Извините за несобранность и сумбур, за возможные неточности. Через полгода, может быть, получилось бы что-нибудь более внятное. Мир праху твоему, любимый друг и отец…

26 июня 2007 г.

Татьяна Семчишина Он любил каждого как единственного

Татьяна Семчишина

Он любил каждого как единственного

Уход отца Георгия дал возможность по-новому прочувствовать и переосмыслить его роль в моей жизни. Честно говоря, раньше слово «отец» по большей части воспринимала как некую приставку для обозначения сферы профессиональной деятельности – раз священник, значит, положено звать отцом. А ведь он действительно им и был: за пять лет нашего общения он стал не только наставником, но и родителем. И эти отношения были отблеском и проявлением той отеческой любви, которой любит нас Бог.

Удивительно думать об этом сейчас, – а ведь отец Георгий вполне мог остаться для меня просто одним из священников прихода, и не более того. Какой-то период после того, как пришла в Космодемьянский храм, моталась из стороны в сторону – куда бы податься.

Отец Георгий мне нравился – но был, на мой неофитский взгляд, недостаточно строг (хотелось же подвигов, и побольше, побольше!) и слишком популярен. А идти к нему по веянию моды («раз все идут – значит, и я пойду») мне совсем не хотелось.

Поначалу меня сбивал с толку и смывал поток свободы – то пространство, которое отец Георгий оставлял для самостоятельного принятия решений. И, что не менее важно, для ответственности за свои решения. Внимательно выслушивал, задавал вопросы, высказывал свое мнение, иногда рассказывал какую-то историю или байку, как казалось, совсем не имеющую отношения к делу, – и говорил: «А теперь давай помолимся!» Никогда не давал готовых решений и готовых ответов – разворачивал ситуацию под разными углами, говорил о возможных последствиях того или иного поворота событий, но никогда не давал никаких указаний.