20 июня 2019 г.

Ирина Языкова

Ирина Языкова

Мы с отцом Георгием довольно много и тесно общались – не только в храме, но и на радио вместе работали, и в университете. Действительно, он был человеком, для которого каждый человек что-то значил. И вообще, для него христианство – это прежде всего люди. И он сетовал, что у нас в традиции очень мало понимают, что Христос был Человеком (у нас все-таки монофизитский всегда крен, что это Бог, Всемогущий). Действительно, в православной культуре человеческое Христа отходит если и не на задний план, то как бы в тени Божественной славы всегда находится. И он говорил, и мы с ним часто сетовали, что русская культура не знала гуманизма, поэтому у нас всегда государство важнее человека, идея важнее личности. Да, он говорил: «Сейчас очень критикуют европейский гуманизм, ну так у нас и критиковать-то особо нечего». Христианство возвращает человеку человека: и через Христа, и через вот эту любовь, и через соединение Церкви, которая начинается даже не как малое стадо, а просто как горстка людей, знающих друг друга и спорящих. Это тоже очень важно. Не просто монолитная какая-то группа адептов без страха и упрека, которая идет и несет новое учение. Вот это для него было чрезвычайно важно.

И мы не то чтобы много с ним говорили – мы всё время на бегу, и мне всегда хотелось подольше с ним поговорить – иногда удавалось. А на исповеди вообще это было замечательно, когда я ему что-то говорю, а он говорит: «А теперь я тебе буду исповедоваться, вот у меня такая проблема, как ты на это смотришь?» Это мало кто из священников делает. Это тоже потому, что он видит не просто единицу какую-то – человек пришел на исповедь… Как одна бабушка говорила: «Ты, батюшка, меня не спрашивай, ты меня фартучком накрой», – вот этого он, конечно, не понимал. Человеческие отношения для него были чрезвычайно важны: именно – от человека к человеку. Неофиты – в девяностых годах мы просто от этого страдали, мучились – часто начинают сразу с догматов, с истории Церкви, большими такими мазками воспринимают: каноны, запреты.

И он имел церковное детство, и я имела церковное детство, нам тут было о чем поговорить. Мы знали и трудный опыт веры в советское время. Потому что в студенчестве я как бы заново познавала Церковь. От бабушки я вырвалась в свое время, сказав: «Это бабушкин клуб, а вот я буду теперь заниматься наукой». Вот у него как-то менее драматично это было, и он как-то соединил это: и веру, и науку. И мне потом пришлось это всё внутри себя склеивать, в том числе – через отца Александра Меня, конечно, который тоже соединял в себе и веру, и культуру, и науку. И через отца Георгия, потому что он тоже понимал, чту меня волновало в детстве и почему я вырвалась из цепких рук моей церковной бабушки, которая пела в церковном хоре и железной рукой меня водила в церковь. Это всё он очень хорошо понимал, и я ему благодарна.