Впрочем, и после этого не все христианские течения и конфессии придерживались этой версии, а идеи Бога Сына и Троицы во все времена приводили к сильным внутрицерковным раздорам, в малой степени способствующим укреплению здания церкви. Процитирую Томаса Джефферсона, сказавшего о Троице следующее: «Бессмысленные высказывания нужно высмеивать. Прежде чем за дело может взяться ум, мысль необходимо четко сформулировать; ни у кого никогда не было четкого определения Троицы. Это просто абракадабра шарлатанов, именующих себя священниками…»

С Троицы начался возврат христианства к язычеству: к Троице присоединили «Царицу Небесную» Марию, затем Премудрость Божию Софию, затем — три триады ангельской иерархии — от архангелов, серафимов и херувимов до персональных ангелов-хранителей, далее — огромный сонм святых и блаженных, почти неотличимых от грандиозного скопища индуистских богов. О каком единобожии в христианстве можно говорить, когда в храмах молятся не столько Богу, сколько тысячам икон святых «защитников» и «покровителей», каждому из которых можно найти соответствие в египетском, древнегреческом или индийском пантеоне?

Я бы сказал, что сам процесс рождения христианского мира омрачен не только догматическими ошибками обожествления величайшего человека Иисуса Христа и невнятицей Троицы, но все большим раболепием церкви, ее уходом от евангельских заветов и подменой внутренней духовности внешней мишурой.

Константин Великий. Римские императоры выбрали христианство в качестве государственной религии не потому, что оно отвечало их духовным исканиям, но потому, что увидели в нем удобный способ овладения сознанием людей и удержания их в «ежовых рукавицах» власти. Кроме того, сложившаяся к IV веку иерархическая структура христианской церкви как нельзя лучше позволяла держать религиозный институт под жестким государственным контролем.

Решающая роль в этом процессе принадлежит императору Константину (272–337) — очень сложной и противоречивой фигуре в истории христианства, о которой можно сказать только то, что трудно найти человека более далекого, чем этот языческий принцепс, от идей Иисуса Христа. Я не оспариваю важности исторических деяний этого человека, объявившего свободу вероисповеданий (313 г.), перенесшего столицу империи из Рима в Византию (330 г.), легализировавшего христианство, объявившего воскресение выходным днем и создавшего законы, охраняющие семью, но объявить Великим, а затем и святым сыно- и женоубийцу[194] могла только абсолютно раболепная и сервильная церковь, полностью забывшая идеи Иисуса Христа. К этому стоит добавить, что первым христианским императором часто называют отнюдь не Константина, а Филиппа Аравийца (243–249 гг.), по словам Блаженного Иеронима, тайно принявшего крещение.