Именно развитие национальных языков способствовало превращению латыни в язык культа. До XVII века латинский в некотором роде оставался живым языком. Он продолжал жить в глубине сознания взрослого духовного мира, особенно среди гражданских адвокатов и ученых. Однако большей частью латинский отступал внутрь церкви и учебных классов, больше не являлся средством повседневного общения, превращаясь в мертвый язык, которым владели ученые, стремившиеся понять свою цивилизацию и прошлое через ритуальный и литургический язык, которым и стала латынь.

В 1500 году латынь еще не считалась «мертвым» языком, поскольку Эразм пользовался ею для написания вершинных достижений современной прозы. В 1660 году подобная форма живой литературы уже оказалась невозможной. В конце Реформации язык католической литургии стал более изолированным, духовным, носить ярко выраженный ритуальный характер, чем в начале преобразований.

Этот процесс отчасти напоминает тот период в истории русской церкви, когда старые славянские литургии начали канонизироваться, поскольку разговорный древнерусский язык уже не являлся языком требника. Так и латинский язык церкви прекратил существовать, используясь только при чтении с алтаря и в семинарии.

Как язык он приобрел культовое значение, которым вовсе не обладал до Реформации. В 1500 году человек, скорее всего, допускал, чтобы литургию вели на латыни, потому что литургия стояла выше обычных произведений, и латынь позиционировалась прежде всего как возвышенная форма. В 1650 году защитники латыни в среде Контрреформации, скорее всего, заявляли бы, что латынь оставалась священным языком литургии.

КАТОЛИЧЕСКАЯ ЦЕРКОВЬ И УЧЕНЫЕ

Во времена Контрреформации католические ученые сильнее всего страдали от жесткой цензуры. Осуждение Галилея в 1633 году стало наиболее громким случаем в длинном ряду запретов, наложенных консерваторами на смелые и оригинальные труды.

Но от цензурного гнета страдали не только католические ученые. Груды книг, осужденных протестантскими цензорами, были ничуть не меньше, чем у их католических коллег. Защитники ортодоксальной церкви, наконец, поняли, что уничтожить рукописи нетрудно, а напечатанные книги вполне могли избежать их ножниц. Папа Урбан VIII и его помощники, осудившие Галилея (как писал Джорджио де Сан-тильяна), на самом деле не отличались особым рвением и оставались просто озадаченными необычностью научных поисков, нетрадиционных для их времени.

Репрессивная машина иногда больше раздражает своей неуклюжестью, чем насилием. Те купцы, которые хотели вести торговлю в протестантских странах, обнаруживали, что требуемые бумаги получать трудно и утомительно. Столы тех, кто отвечал за цензуру, были загромождены уходящими ввысь грудами книг, ожидавших лицензии. Над судебными процессами над итальянскими авторами во второй половине XVI века можно было посмеяться, но они тянулись бесконечно. Правила были сложными, но их требовалось провести в жизнь.