711 Это видение принципиально отличается. От предыдущих картин оставалось впечатление, что они подверглись последующей обработке, куски переставлялись и приукрашивались, а здесь возникает ощущение, будто перед нами текст в изначальном виде, не преследующий никакую воспитательную цель. Видение предваряется разверзанием храма на небесах и явлением ковчега завета[728]. Быть может, это пролог к нисхождению небесной невесты — Иерусалима, аналога Софии, поскольку речь идет о случае небесной hierios gamos, иерогамии, плодом которой будет божественный младенец. Ему грозит участь Аполлона, сына Лето, которую также преследовал дракон[729]. Тут нужно ненадолго задержаться на фигуре матери. Это «жена, облеченная в солнце». Следует обратить внимание на упрощенное обозначение «жена» — это женщина вообще, а не богиня или вечная дева, зачавшая непорочно. Не видно никаких обстоятельств, которые лишали бы ее полной женственности, за исключением, разве что, приданных ей космически-природных атрибутов, которые выдают anima mundi, (мировую душу) равноценную космическому прачеловеку. Она — женский вариант первочеловека, аналог мужского первоначала, и сюда отлично подходит мотив языческой Лето, ибо в греческой мифологии матриархальное и патриархальное еще смешаны друг с другом в равной степени. Вверху — звезды, внизу — луна, посередине — солнце, восходящий Гор и закатный Осирис[730], окруженные материнской ночью, οὐρανὸς ἂνω, οὐρανὸς κάτω (небо вверху — небо внизу[731]); этот символ раскрывает всю тайну «жены»: в ее темноте содержится солнце «мужского» сознания, младенцем выходящее из моря ночи бессознательного и старцем погружающееся в него снова. Она сопрягает темное со светлым, выражает иерогамию противоположностей и примиряет природу и дух.

712 Сын, плод этой небесной свадьбы, неизбежно будет complexio oppositorum (сочетанием противоположностей), объединяющим символом и целостностью жизни. Бессознательное Иоанна — разумеется, не без причины — заимствует тут из греческой мифологии, чтобы передать своеобразное эсхатологическое переживание: ведь оно не должно ассоциироваться с рождением младенца Христа, которое состоялось при совсем других обстоятельствах и очень давно. Пускай новорожденный младенец, явно в подражание «гневному» Агнцу, то есть апокалиптическому Христу, характеризуется в качестве дубликата последнего, а именно в качестве того, кому «надлежит пасти все народы жезлом железным». Тем самым он поглощается преобладающими чувствами ненависти и мщения, и все выглядит так, будто он станет продолжать суд в отдаленном будущем, что вовсе не требуется. Это бесполезно потому, ибо Агнец уже обрел соответствующие полномочия и в ходе откровения доводит выполнение своей задачи до конца, причем новорожденному младенцу не открывается возможности для собственных действий. Он больше не появляется в тексте. Я склонен полагать, что это описание сына мщения не было явной интерполяцией, но пришло к автору как некий расхожий образ и одновременно как естественное толкование. Это тем более возможно, что в то время данный промежуточный эпизод вряд ли можно было понять как-либо иначе, хотя приведенная интерпретация полностью лишена смысла. Как я уже отмечал, сцена с женой, облеченной в солнце, предстает чужеродным телом в череде видений. Поэтому допустимо предположить, что уже автор Откровения — а если не он, то сбитый с толку переписчик — ощущал потребность как-то истолковать эту очевидную параллель Христу или привести ее в соответствие остальному тексту. Это было легко осуществить посредством расхожего образа пастыря с железным жезлом. Не вижу иных причин для такой ассоциации.