716 Будучи целостностью, самость по определению всегда является complexio oppositorum, а ее проявления бывают тем мрачнее и грознее, чем ревностнее сознание стремится к своей световой природе, притязая тем самым на моральный авторитет. Нечто подобное можно предположить и относительно Иоанна, который был пастырем своей паствы, а также подверженным заблуждениям человеком. Будь Апокалипсис, так сказать, личным предприятием Иоанна и потому просто-напросто прорывом его личной озлобленности, то образ гневливого Агнца целиком бы удовлетворял эту потребность. Rebus sic stantibus (Тем самым) новорожденный младенец должен был бы обладать выраженной позитивной стороной, поскольку, в согласии со своей символической природой, он восполнял бы собой страшные разрушения, причиненные прорывом долго подавляемых страстей; ведь он был плодом coniunctio oppositorum (слияния противоположностей), слияния миров солнечного дня и лунной ночи. Он выступал бы посредником между Иоанном, преисполненным любви, и Иоанном, горящим жаждой мщения, а тем самым сделался бы благим Спасителем, восстанавливающим равновесие. Однако Иоанн, похоже, не заметил этой позитивной стороны, иначе он не поставил бы рядом это дитя и Христа-мстителя.

717 Впрочем, дело не в личных проблемах Иоанна. Речь идет не о личностном бессознательном и не об эмоциональном прорыве, а о видениях, поднявшихся из более глубокой и обширной пучины, то есть из коллективного бессознательного. Озабоченность Иоанна слишком часто выражается в коллективных, архетипических формах, чтобы сводить ее к чисто личностной ситуации. Поступать так было бы не только слишком легкомысленно, но и неверно — и в практическом, и в теоретическом отношениях. Иоанн как христианин был одержим коллективным, архетипическим событием и потому требовал именно такого же объяснения, прежде всего и в первую очередь. Разумеется, у него была и своя личная психология, в которую мы даже немного заглянули, поскольку сочли авторов посланий и Откровения одним и тем же человеком. У нас достаточно доказательств того, что Imitatio Christi (подражание Христу) вызывает к жизни в бессознательном соответствующую тень. Тот факт, что у Иоанна вообще были видения, сам служит неопровержимым свидетельством крайней напряженности во взаимоотношениях между сознанием и бессознательным. Если он действительно тот же человек, что и автор посланий, то, составляя свое Откровение, он должен был находиться уже в преклонном возрасте. In confinio mortis (На рубеже кончины) и на закате долгой, богатой внутренним содержанием жизни часто бывает так, что взгляду открываются непривычные просторы. Человек, с которым это случается, живет впредь вне будничных интересов и особенностей личных отношений; он направляет свой взор поверх хода времени, в вековое движение идей. Взгляд Иоанна проникает в отдаленное будущее христианской эпохи и в темные глубины тех сил, противовесом которых выступает христианство. Внезапно прорывается на поверхность буря времен, предчувствие чудовищной энантиодромии, которую он не в состоянии понять иначе, чем как окончательное уничтожение тьмы, не объявшей свет, что воссиял в Христе. Но он не замечает, что сила разрушения и мести — сама тьма, от которой отделился вочеловечившийся Бог. Поэтому он и не смог понять, что означает дитя солнца и луны, доступное его разумению лишь как очередная фигура мстителя. Страсть, прорывающаяся в его тексте, нисколько не выдает ни утомленности, ни безразличия преклонного возраста; она беспредельно сильнее личной горькой озлобленности. Эта страсть — сам Дух Божий, проницающий бренные покровы и вновь требующий от человека страха перед непостижимым божеством.