867 На Востоке, откуда происходят эти идеи и эта практика, где непрерывная традиция на протяжении более четырех тысячелетий создавала необходимые состояния духа, йога служит, во что я охотно верю, превосходным методом слияния тела и сознания. Такое их единение вряд ли можно поставить под сомнение. Тем самым создаются психические предрасположенности, благодаря которым возможны интуитивные прозрения с выходом за пределы сознания. Индийское мышление без труда управляется с такими понятиями, как та же прана. Иначе обстоит дело на Западе. Обладая дурной привычкой верить, с одной стороны, и располагая, с другой стороны, развитым научно-философским критицизмом, Запад неизбежно оказывается перед дилеммой: либо впасть в ловушку веры и без малейшего проблеска мысли усвоить такие понятия, как прана, атман, чакра, самадхи и т. п., — либо под влиянием научного критицизма отвергнуть все это разом как «чистейшую мистику». Раскол западного ума с самого начала делает невозможным сколько-нибудь правомерное использование богатств йоги. Она становится либо исключительно религиозным делом, либо чем-то вроде мнемотехники, дыхательной гимнастики, эуритмики[831] и т. д. Мы не находим здесь и следа того единства природной целостности, которое столь характерно для йоги. Индиец никогда не забывает ни о теле, ни об уме, тогда как европеец всегда забывает то одно то другое. Благодаря этой забывчивости он сумел к настоящему времени покорить весь мир. Не так с индийцем: он помнит как о собственной природе, так и о том, скольким обязан природе. Европеец, наоборот, располагает наукой о природе и удивительно мало знает о собственной сущности, о своей внутренней природе. Для индийца знание метода, позволяющее контролировать высшую силу природы внутри и вовне самого себя, есть дарованное свыше благо. Для европейца же подавление собственной природы, и без того искаженной, добровольное превращение себя в некое подобие робота (Roboter) выглядит сущим наказанием.

868 Говорят, что йогины способны двигать горы, хотя затруднительно, пожалуй, найти тому доказательства. Власть йогина ограничена тем, что приемлемо для его окружения. Европеец, с другой стороны, и вправду может поднимать горы на воздух, и мировая война принесла горькое осознание того, на что мы отваживаемся, когда интеллект, сделавшийся чуждым природе, утрачивает всякую узду. Как европеец, я не пожелал бы другим европейцам еще больше «могущества» и власти над природой, будь то внутренней или внешней. К стыду своему, я должен признаться, что лучшими своими прозрениями (а бывали среди них и совсем недурные) обязан тому обстоятельству, что всегда поступал как раз вопреки предписаниям йоги. Пройдя долгий путь исторического развития, европеец настолько удалился от своих корней, что ум его в конце концов раскололся на веру и знание; так всякое психологическое преувеличение всегда разрывается на внутренне ему присущие противоположности. Европейцу нужно возвращаться не к Природе, как звал Руссо, а к собственной натуре. Он должен заново отыскать в себе естественного человека. Но вместо этого он всячески развивает системы и методы, способные далее подавлять в человеке естественное, которое все время становится ему поперек дороги. Поэтому он наверняка будет применять йогу во зло, ведь психические предрасположенности у него совсем иные, нежели у человека Востока. Я готов сказать каждому: «Изучай йогу, и ты многому научишься, но не пытайся ее применять, поскольку мы, европейцы, попросту не так устроены, чтобы правильно использовать эти методы. Индийский гуру все тебе объяснит, и ты сможешь во всем ему подражать. Но знаешь ли ты, кто таков применяющий йогу? Иными словами, знаешь ли ты, кем являешься и как ты сам устроен?»