880 Вот как восточный человек, сам последователь дзен, описывает сущность просветления. Надо признать, что этот отрывок требует лишь некоторых незначительных изменений, чтобы быть включенным в христианские молитвенники и мистические сочинения. При этом он исподволь уводит нас с пустыми руками от понимания опыта сатори, снова и снова описываемого в литературе. По-видимому, Нукария обращается к западному рационализму, хорошо им усвоенному, а потому-то его слова и звучат настолько поучительно. Заумность историй дзен-буддизма явно предпочтительнее этой адаптации ad usum Delphini[840]: она передает гораздо больше, говоря куда меньше.

881 Дзен — что угодно, но только не философия в западном смысле этого слова[841]. Сходного мнения придерживается Рудольф Отто, который в предисловии к книге Охазамы о дзен-буддизме отмечает, что Нукария «импортировал волшебный мир восточных идей и вместил его в наши западные философские категории», смешав с последними. «Если психофизический параллелизм, самое плоское среди всех учений, приходится призывать для объяснения мистических прозрений недвоичности и Единства, а также coincidentia oppositorum (совпадения противоположностей), то человек оказывается целиком вне области коанов, квацу и сатори»[842]. Намного выгоднее исходно позволить себе глубоко погрузиться в экзотическую тьму историй дзен-буддизма и все время помнить, что сатори есть mysterium ineffabile (невыразимая тайна), как настаивают мастера дзен. Между историей и мистическим просветлением, по нашему мнению, лежит пропасть, на возможность преодоления которой в лучшем случае намекается, но сама возможность никогда не реализуется[843]. Кажется, будто прикоснулся к подлинной тайне, а не к чему-то впустую воображаемому или измышленному. Дело вовсе не в мистификации или откровенном шарлатанстве: мы переживаем опыт, который заставляет онеметь. Сатори всегда приходит нежданно и негаданно.

882 Когда христианин зрит видения Святой Троицы, Богоматери, Распятого или своего святого покровителя — после долгой духовной подготовки, — то складывается впечатление, что все происходит более или менее так, как должно было происходить. Вполне понятно, каким образом Якоб Беме сумел заглянуть в centrum naturae (естественное средоточие) посредством солнечного луча, что отразился от оловянного блюда. Труднее принять видение Майстера Экхарта — этого «маленького нагого мальчика», не говоря уже о сведенборговском «мужчине в лиловом сюртуке», желавшем отговорить провидца от обжорства (в нем, вопреки обстоятельствам — или, возможно, благодаря им — Сведенборг распознал Всевышнего)[844]. Такое непросто воспринять, ибо все это близко гротеску, а вот множество историй дзен-буддизма не только граничит с гротеском, но в него вовлекается, а потому представляется полной чепухой.