С началом войны центр активности движения переместился из Лондона в Иерусалим. В декабре 1939 года Черчилль сказал Вейцману, что он согласен с его мнением о том, что после войны должно быть построено еврейское государство с численностью в три или четыре миллиона жителей[784]. Но Вейцман не питал особых иллюзий: пока война находилась в начальной стадии, ни британское правительство, ни общественное мнение не были готовы возобновлять переговоры о будущем Палестины или рассматривать какие-либо другие вопросы[785].

Связь между Нью-Йорком, Лондоном и Иерусалимом была трудной и опасной, но сионистские лидеры продолжали путешествовать между этими основными центрами. Вейцман посетил Америку в 1940 году, а затем в марте 1942 и пробыл там более года. Оба раза он встречался с президентом Рузвельтом. В 1940 году Бен-Гурион отправился в Лондон, а затем в Америку, где остался до начала лета 1941 года. Он также провел почти весь 1942 год в Соединенных Штатах. Отношения между членами исполнительного комитета становились все напряженнее, это нельзя было объяснить лишь трудностями связи. Вейцман неоднократно жаловался, что Бен-Гурион скрывает от него информацию о своих важных политических шагах и о том, что происходит в Палестине. Бен-Гурион не менее жестко критиковал стиль работы президента мирового движения. Вейцман не принадлежал к числу поклонников Бен-Гуриона и никогда никому не доверял своих секретов, за исключением ближайших коллег в Лондоне. Симптоматичен тот факт, что впервые имя лидера палестинских рабочих появилось у Вейцмана к концу его автобиографической книги в связи с тем, что на конгрессе 1946 года Бен-Гурион потребовал его отставки. Вейцман часто бывал не в духе, у него постоянно менялось настроение, лихорадочная деятельность сменялась периодами глубокой депрессии. Он тяжело переживал гибель своего старшего сына, служившего в ВВС Великобритании, и общаться с ним было нелегко.

Между обоими лидерами существовало взаимное недоверие. Стиль работы Бен-Гуриона был не менее диктаторский. Если настроение его и не менялось так часто, то оценка им политических событий не была постоянной. До 1939 года он не имел серьезного опыта ведения международных дел, ему не хватало гибкости Вейцмана в общении с несионистами. В последние годы он проявил способности государственного деятеля, но в 1941 году был еще новичком на мировой политической арене — хотя и подающим надежды, но не привыкшим разделять власть и ответственность и чувствующим себя неуютно при работе в коллективе. И все же у него было одно решающее преимущество перед Вейцманом — сильная поддержка в Палестине. Чем дольше Вейцман находился вдали от Иерусалима (после начала войны он впервые посетил его в 1944 году), тем слабее становились его позиции. Вейцман, несомненно, имел в виду Бен-Гуриона, когда жаловался в письме Стивену Уайзу на постоянные критику и травлю, которые ему приходилось терпеть от некоторых своих коллег в других странах, считавших, что «простое утверждение наших целей служит действием для достижения наших стремлений»[786]. Однажды он выдвинул, и не без оснований, обвинения в «максималистской демагогии» против Усишкина и Груенбаума, и Бен-Гуриону пришлось прямо напомнить Вейцману о прошлых раздорах в движении. Когда Вейцман возвратился после войны в Палестину, он обратил внимание на явление, которое вызвало у него серьезную озабоченность: ослабление прежней, традиционной нравственной чистоты сионизма, милитаризованность и склонность к военным мундирам, «трагическое, тщетное, не свойственное евреям обращение к терроризму» и, что хуже всего, готовность определенных кругов играть в политические игры с террористами[787]. Свою утрату связи с йишувом и ответственность за это Бен-Гуриона он должен был ощутить еще раньше.