Шешковский. Знаешь ли, где ты? Невзоров. Не знаю. Ш. Как не знаешь? Ты в Тайной. Н. Я не знаю, что такое Тайная. Пожалуй, схватят, и в лес заведут в какой-нибудь стан, да скажут, что это Тайная, и допрашивать станут. Ш. Государыня приказала тебя бить четверным поленом, коли не будешь отвечать. Н. Не верю, чтоб это приказала Государыня, которая написала Наказ Комиссии о сочинении уложения.

Когда Шешковский принес записку Государыни с повелением отвечать, то и это не убедило Невзорова. «Я не знаю руки Ее Величества, – сказал он. – Может быть, вы заставили написать жену свою, да кажете мне ее руку вместо Государыниной». Выведенный из себя Шешковский грозно закричал: «Да знаешь ли, кто я»? Но и на это Невзоров спокойно заметил: «И того не знаю». Когда Шешковский назвал себя, Невзоров сказал: «Слыхал я про Шешковского, а вы ли он, не знаю; да, впрочем, мне с Шешковским никакого и дела быть не может. Я принадлежу университету и по его уставу должен отвечать не иначе, как при депутате университетском». Шешковскому ничего не оставалось делать, как отвезти Невзорова к Шувалову, но и это не помогло. Шувалов долго убеждал Невзорова подчиниться и дать ответ на поставленные вопросы; на это, по словам докладной записки Государыне, «оный Невзоров сказал, я теперь ответствовать буду, но тот же момент, без всякого вопроса говорил, я за товарищей своих ученого общества отвечаю головою, так как и за книгу, которую я в чужих краях переводил, что в ней противного греческой церкви ничего нет, отвечаю ж головою; а она против папы и иезуитов, а в Невском монастыре все иезуиты и меня душили магнизациею, так как и в крепости все иезуиты, и тут так же его мучат составами Калиостро, горючими материями. А как сказано ему было, чтоб были в Невском иезуиты, это неправда, ибо архиерей в оном человек честный, набожный и ученый, на сие Невзоров сказал, там-де все точно иезуиты, и меня в супах кормили ядом, и я уже хотел выскочить в окошко; караульные в Невском, наместник, одним словом, все иезуиты, а солдаты и сержант из корпуса шпионы, и могу сказать, что есть и разбойники, которые имена себе переменили, а в крепости есть и из запорожцев. И хотя Невзоров Иваном Ивановичем и Шешковским довольно был уверяем, что солдаты люди добрые и верные и что против живота его, конечно, никого нет, да и быть не можно, а он на то сказал: во Франции-де, где прежде бунт начался, как не в Бастилии, ведь и здесь был Пугачев, да есть-де еще какой-то подобной ему Метиолкин. После сего спрошен был Невзоров, для чего он в Невском не пошел на исповедь и не сообщился Святых Тайн, ибо товарищ его Колокольников сие все по долгу христианскому исполнил. Невзоров на сие, усмехнувшись, сказал: я не хотел, да и у кого там исповедываться, в Невском все мужики и белые попы, они всякий день играют комедии, а от товарища своего Колокольникова отрицаюсь, потому что он иезуит, я много покажу важности… После сего Иван Иванович, отдав оному Невзорову за подписанием руки его повеление, чтоб он ответствовал на все вопросы чистосердечно и письменно, Невзоров просил, не можно ли де ему отвести другие покои, а в этом покое писать он не может, потому что под покоем, где он сидит, множество горючих материй, да думаю, что тут много и мертвых. Оному ж Невзорову сказано было, чтоб он употреблял порядочную пищу и взял бы присланное к нему белье, так и порядочную по милосердии всемилостивейшей Государыни одежду; на что он сказал, мне ничего не надобно, ибо всякое белье и платье намагнитизировано»[383].