Театр и изящная литература тоже вызывали протест со стороны Невзорова. «Осьмнадцатый век, – писал он, – истинно век Трагедий и Комедий, век Романов и век Басен: не все ли молодые и старые всякого состояния и пола от утра до вечера в сем веке занималися Романами, Трагедиями, Комедиями, Баснями и подобными выдумками, которыми все страны Европы наводнены были без всякой меры? И не сей ли век от начала почти до конца был позорищем бедствий, слез и рыданий?»[394]

Но вместе с тем Невзоров не хотел, чтобы его считали врагом науки; он, по его признанию, стремился исключительно к тому, чтобы наука была просветлена христианством. «Я люблю и почитаю науки, – заявлял он, – потому что они способствуют нам много в здешней жизни; но я желаю, чтоб все имели за правило то положение, что науки должны руководимы быть христианским учением, без которого они более вреда, нежели пользы приносят»[395].

Все эти мысли Невзоров постоянно повторял на страницах «Друга юношества», и это сделало его журнал одиноким: при малом внимании со стороны общества он зародился и без всякого общественного сочувствия погиб. Но сам Невзоров был убежден, что приносит большую пользу своим изданием. В уведомлении на 1812 год он заявлял, что по-прежнему будет стремиться «с чистым сердцем противостоять нечистотам вкуса, помрачающим наши умы и сердца» и «открывать вредные те изобретения, которые испорченная и истинно языческая наша природа укоренила между нами».

Конечно, единомышленники у Невзорова были, иначе его журнал так долго не просуществовал бы: не раз, видимо, он получал со стороны сочувствующих его проповедям материальную поддержку, а после войны в его журнал направлялись пожертвования в пользу «разоренных от неприятеля». Однако круг таких доброжелателей был невелик, и в апреле 1815 года Невзоров поневоле прекратил журнальную деятельность. Надо еще удивляться, как у него хватало энергии поддерживать издание, несмотря на явный неуспех. Очевидно, нравственной опорой было сознание необходимости бороться с «философией мира сего» во что бы то ни стало. «Отчего не так много на него подписываются? – наивно спрашивал он в январе 1809 года, рассуждая о судьбе «Друга юношества». – Оттого ли, что он не заслужил благоволения публики? Благодарение Богу, сколько мне удалось слышать об нем суждений, я почти ни от кого не слыхал, чтоб его хулили, но еще большею частью называют хорошим. Что ж тому причиною?.. К несчастью, должно сказать, что у нас ныне особливо не очень любят, что в самом деле хорошо, а любят то, что льстит нашим чувствам, приятно и нравится слабостям. Но это уже не моя вина: я хочу быть другом юношества, а недругом или притворным другом никому быть не хочу»[396].