Как мягко мчит поезд.

И долгий путь по кругу вот–вот будет завершен.

Во сне Флай стоял на камне, голый, тощий, жилистый, сушил расправленные крылья в лучах горячего экваториального солнца. И буруны белели у далеких рифов.

И море сливалось с небом, а небо с морем у горизонта, и бестии пучин могли взойти там на небо, а бестии воздуха спуститься в глубину. И было много забот. И порхали бабочки, которым разрешено было жить долго, а не одни только день весны. Бабочки садились на плечи Флая. И Лена думала, не служат ли эти отвратительные, воняющие рыбой пингвины и раздолбанные в кровавый пух пингвинами воробьи демаскировкой ее с Флаем тихого, весьма секретного предприятия.

Причем угрюмый дредноут, орудийными башнями по высоте чуть не вровень с полосатым маяком на мысе — он не демаскировал почему–то, а вот пингвины с воробьями — тревожили ее.

Потом она на пару с англичанкой полинезийского происхождения занимались текущим ремонтом исполинских эллингов с деревянными перекрытиями, по конструктивной оригинальности превосходящих перекрытия крыши московского Манежа.

Мир был прекрасен, ровен и справедлив. Исполнен солнца, чистоты, порядка и важного дела, от которого зависело все в этом мире.

Продираясь через дебри австралийскою акцента, она _с напарницей–англичанкой обсуждала особенности русских и английских монархических традиций.

Причем там, во сне, Лена была самым искренним образом убеждена, что в России монархия, и правит императрица, тезка английской королевы, только за следующим порядковым номером.

Это обстоятельство служило поводом для массы шуток меж русскими моряками, австралийским персоналом базы и англичанами, которые здесь всем руководили.

Эллинг был залит водой по стропила — прилив.

Лена и англичанка шлялись по мокрым стропилам, и у них уплыла кувалда. Ничего сюрреалистического — она плавала на пробковом плотике, привязанная к нему длинным концом веревки для удобства.

Здесь все было с поплавками — инструмент, ключи, фляжки с пресной водой.

Потом прилетел Флай и сел на коньке эллинга. Девушки пожаловались ему на коварную кувалду, отправившуюся в автономное плавание. Флай обещал помочь. Он сказал что–то насчет пути. Что путь кувалды — в служении людям. А бегство ее — преступление против предназначения.

Флай вспорхнул и улетел.

Покружил по–над волнами и тяжело, на бреющем полете, с кувалдой в руках летел к ним.

— Ну вот, — сказал Флай, — я сделал то, что обещал.

И вдруг Лена поняла, что он прижимает к груди, как младенца, не какую–то кувалду дурацкую, а ее — Лену.

И проснулась на руках у Флая.