Чтобы разобраться в изображенном, Брайар потребовалось бы время, но Миннерихт ей времени не дал и сразу провел в комнату. На полу лежал ковер — рыхлый, как овсяная каша. За столом из древесины — более светлой, чем дверь, — находился камин, каких ей еще не доводилось видеть. Он был сооружен из кирпича и прозрачных стеклянных трубок, в которых журчала и пузырилась кипящая вода, обеспечивая кабинет теплом без дыма и пепла.

Под углом к столу располагался круглый красный диванчик, обтянутый плюшем; рядом стояло мягкое кресло.

— Выбирайте любое, — предложил Миннерихт.

Она села в кресло, и скрипучая, скользкая кожа, усеянная медными заклепками, поглотила ее.

Доктор занял место за столом — с такой естественностью, будто власть была у него в крови, — и спокойно сложил руки.

Брайар чувствовала, что краснеет. Жар рождался где-то за ушами и темным румянцем стекал по шее и груди. Хорошо, что на ней пальто и рубашка с высоким воротником. Он заметит краску лишь у нее на щеках, а такое бывает и от обычного тепла.

За спиной хозяина кабинета гудел и булькал камин, изредка выплевывая струйки пара.

Глядя ей в глаза, доктор произнес:

— Брайар, тебе не кажется, что наш с тобой маленький спектакль смехотворен?

Он с такой легкостью перешел на «ты», что Брайар против воли стиснула зубы. Но подыгрывать ему она не собиралась:

— Конечно же кажется. Я задала вам простой вопрос, а вы не желаете мне помогать, хотя можете, я так полагаю.

— Я не это имел в виду, и тебе это известно. Ты знаешь, кто я такой, но зачем-то притворяешься — зачем, ума не приложу. — Он поставил пальцы «домиком» и тут же разрушил свое детище, нетерпеливо забарабанив ладонями по столешнице. — Ты меня узнала.

— Нет.

Он попробовал зайти с другого бока:

— Зачем ты прятала его от меня? Иезекииль должен был родиться… примерно тогда, когда построили стену. А я тут не особенно скрывался. Даже до мальчика дошла молва, что я жив; мне сложно поверить, что ты осталась в стороне.

Разве она упоминала имя Зика? Брайар была почти уверена в обратном. Кроме того, Зик при ней никогда не заявлял, что его отец мог быть жив.

— Я не знаю, кто вы такой. — Она не отступала от своей версии и говорила таким сухим тоном, точно сама выпарила из него всю влагу. — И мой сын в курсе, что его отец мертв. Знаете, с вашей стороны неприлично…

— Неприлично? Не тебе твердить мне о приличиях, женщина. Ты ушла, когда должна была оставаться с семьей; ты сбежала, преступив свой долг.

— Вы не представляете, о чем говорите, — сказала она, почувствовав себя немного увереннее. — Если это худшее, в чем вы можете меня обвинить, то лучше сразу признайтесь в обмане.