Возможно, ему помешал ветер, или расстояние, или то, что целиться пришлось снизу вверх, а может быть, шок, который он испытал при ее появлении, но, так или иначе, он промахнулся.

Она бросилась бежать. Отскочила от барьера набережной. Исчезла из виду.

Мимолетно пожалев о том, что придется уехать отсюда, не пристрелив собаку и не вырезав что-нибудь на память у убитых, доктор рванулся следом за своей пациенткой, страдавшей «киануфобией». Он намеревался полностью и окончательно излечить женщину от угнетавших ее недугов.

Способ передвижения, который он использовал, чтобы добраться до подножия прибрежной стены, нельзя было назвать бегом. Здесь на мелком песке не росла даже трава, и он предательски хватал Аримана за ноги. Ноги доктора вязли в песке по щиколотку. На стенку ему пришлось выбираться ползком, и его костюм пришел в ужасное состояние.

Киануфобичка далеко опережала Аримана. Она летела, как газель, но, по крайней мере, не имела никакого оружия, если не считать пары туфель на высоких каблуках. Если бы ему удалось поймать ее, то он нашел бы хорошее применение для последнего патрона, оставшегося в «миллениуме», ну а если бы даже и промахнулся, то его рост и сила вполне позволили бы ему отколотить ее так, чтобы она забыла и думать о сопротивлении, а потом спокойно и с удовольствием задушить.

Но проблема как раз и заключалась в том, чтобы поймать ее. Добравшись до асфальтированной поверхности стоянки, она помчалась еще быстрее, тогда как доктору Ариману все еще приходилось ковылять по проклятому песку. Расстояние между ними продолжало увеличиваться, и он пожалел о том, что съел третье и четвертое кокосово-шоколадное печенье.

Белый «Роллс-Ройс» стоял у самого въезда с подъездной дороги, носом к стоянке. Она добежала за него и прыгнула за руль как раз в тот самый момент, как кожаные ботинки доктора зашлепали по черному покрытию.

Двигатель взревел.

Аримана отделяло от нее по меньшей мере шестьдесят ярдов.

Темные фары внезапно вспыхнули.

Пятьдесят ярдов.

Она резко врубила задний ход и нажала на акселератор. Шины мерзко проскрежетали по асфальту.

Доктор остановился, поднял «миллениум», взял его в обе руки и принял безупречную позу стрелка: голова и торс развернуты в направлении цели, правая нога чуть отставлена назад для упора, левое колено слегка согнуто, в талии не прогибаться…

Расстояние было слишком велико. «Роллс» стремительно пятился назад, и через мгновение перевалил через вершину холма, в пределах видимости с Пасифик-Коаст-хайвей. Стрелять не имело смысла.

«Время важнее всего», — сказал Аноним, вероятно, наиболее часто цитируемый поэт, и этот трюизм сейчас исполнился для доктора содержанием, как никогда в жизни. «Назад верни, о Время, свой полет», — писала Элизабет Экерс Элайн, и Ариман сейчас всей душой сожалел о том, что у него нет волшебных часов, с помощью которых он мог бы исполнить этот трюк, потому что Делмор Шварц никогда не писал более верных слов, чем «время — огонь, сжигающий нас», а доктор боялся сгореть, хотя в штате Калифорния электрический стул и не применялся в качестве средства исполнения высшей меры наказания. «Время — маньяк, рассеивающий прах», — написал Теннисон, а доктор боялся, что его собственный прах будет рассеян по ветру, хотя и знал, что должен успокоиться и последовать совету Эдварда Янга, который призывал «бросить вызов зубам времени». Сара Тисдэйл напоминала о том, что «время — добрый друг», но она ни черта не знала о том, о чем взялась рассуждать. Генри Водсворт Лонгфелло, говоривший о «бардах с возвышенной душой, чьи отдаленные шаги гулким эхом разносятся по коридорам Времени», тоже не имел ни малейшего представления о нынешнем кризисе. Но ведь доктор был гением, имел хорошее, даже чересчур хорошее образование и пребывал в смятении, а поэтому все эти мысли со скоростью пулеметной очереди пролетели в его сознании, пока он бежал к «Эль-Камино», заводил мотор и выезжал со стоянки.