Лена сказала Марку:

– Грег никогда таким не был. Я знала это. Понимала.

Лена стиснула руку Марка.

– В глубине души я знала это, и мне было все равно. Я просто хотела быть с ним. Хотела его чувствовать.

Лена закрыла рот рукой, но вернуть слова обратно было уже нельзя.

– Потом, когда таблетки переставали действовать, – сказала она, словно описывала нечто, случившееся с кем-то другим, – и я начинала понимать, что происходит и кто я на самом деле такая…

Лена проглотила подступивший к горлу комок.

– …и что я с ним делала.

У Лены в животе все сжалось от гадливости.

– Господи, как я кричала, – прошептала она, вспоминая все подробности, и то, как она говорила с ним, будто с настоящим любовником.

Лена прижала руку к груди: сердце стучало как бешеное.

– И тогда я начинала плакать, – сказала она, вот и сейчас слезы потекли по щекам. – Я начинала плакать, потому что была отвратительна сама себе. Я начинала плакать, потому что чувствовала себя страшно одинокой.

Она утерла глаза ладонью.

– Я начинала плакать, потому что не хотела быть одна, не хотела знать, что со мной приключилось. И когда он приходил ко мне… – прошептала она. – Когда он возвращался в комнату, я уже больше не была одна…

Лена вынуждена была остановиться, чтобы успокоить дыхание. Глянула на руку Марка, погладила его татуировку.

На нее вдруг нахлынули воспоминания – признание Марка. Лена услышала то, на что тогда, в доме Паттерсонов, не обратила внимания. Он говорил о преступлении, которое совершили против него, словно любовник, припоминающий самые страстные моменты своей любви. Лена снова и снова проигрывала в голове его слова и поняла, почему он украсил себя этой татуировкой. Марк носил с собой свою вину, словно тяжкий груз, привязанный к сердцу. С одной стороны, он чувствовал себя сыном своей матери. С другой стороны, всегда помнил о том дне, слышал музыку, звучавшую из плейера, когда мать пришла к нему в комнату и совершила над ним насилие. Он навсегда запомнил, как хорошо ему было. И куда бы он теперь ни пошел и что бы ни делал, этот день оставался с ним всегда. И татуировка была тому свидетельством. Таким способом Марк словно говорил людям, что он им чужой и всегда будет принадлежать матери. То, что она сделала, стало для него внутренней меткой, и никакая игла и чернила, изображающие на коже рисунки, не могут с этим сравниться.

До конца свой жизни, может, даже сейчас, запертый в собственном теле, Марк пронесет с собой воспоминание о пережитом наслаждении. Единственный раз в жизни он был любимцем матери, впервые испытал то, что принял за настоящую любовь. Грейс Паттерсон болезненным, извращенным способом дала своему сыну чувство востребованности, и он полюбил ее за это, даже если одновременно и возненавидел за то, что она совершала смертный грех.