В комнате было тихо, если бы не работа машин и стук крови в ушах Лены. Она слышала тонкий ноющий шум, но знала, что он звучит лишь в ее голове. Она хотела встать, уйти от Марка, оставить его умирать, потому что он все равно умрет – с ней или без нее.

И все же она зашла слишком далеко. Некому было ее остановить, некому спросить, насколько безумны ее откровения. В комнате была одна Лена, и если Марк тоже был там и слышал все, что она говорила, то он был единственным человеком в мире, который бы ее понял.

– Я была так одинока, когда он оставлял меня, – произнесла Лена хриплым шепотом, словно вернулась в то жуткое место.

Она стиснула зубы, не зная, может ли продолжать. Именно это каждый раз ее убивало, она никак не могла доверить это врачам, никому не могла рассказать о том, что случилось с ней в той комнате четыре месяца назад.

– Когда он возвращался, назад, в эту комнату, я уже не чувствовала себя одинокой…

Лена всхлипнула.

Она не могла сказать этого, не могла признаться в этом никому, даже Марку, даже этой безжизненной оболочке, которую уже нельзя было назвать Марком. Она не была настолько сильной. Не могла преодолеть этого.

– Черт! – воскликнула Лена.

Не хватает ей нервного срыва! Она дрожала и всхлипывала. Если бы Марк был способен к ощущениям, то почувствовал бы, как трясутся ее руки. Страх сковал ее тело стальными клещами. Он понял бы боль, сидевшую так глубоко, что никто бы не сумел до нее докопаться. Никакие пилюли ее не смогут убрать. Даже пуля, прошедшая сквозь мозг, не вытеснила бы из него воспоминаний, и Лена знала, что если бы она в тот раз нажала на курок или выпила все таблетки, последние мысли в ее жизни все равно были бы о нем.

– Нет! – Лена яростно мотнула головой. – Нет, нет, нет!

Она подумала о Нэн. Она знает, что сказала бы Сибил, окажись она жива.

– Будь сильной, – сказала себе Лена, воображая слова Сибил. – Будь выше этого.

Лена вспомнила и о Хэнке. Он сидел на полу в ее ванной и плакал так же открыто, как плакала сейчас она.

– Когда он возвращался ко мне в ту комнату…

Лена заставила себя произнести его имя.

– Когда он возвращался, – повторила она, – я чувствовала облегчение.

Она остановилась, зная, что это не вся правда. Она могла сказать это только Марку, потому что он понимал. Он знал, что значит быть внутри настолько пустой, что ты готова принять все, что дают тебе люди. Она помнила свое одиночество в совершенно темной комнате, где ей ничего не оставалось. Только ждать. Знала, что, когда приходил момент, и мозг говорил, что все неправильно, тело предавало ее, оно тянулось к предлагаемому комфорту.