Здесь побывали Эней и Психея, Улисс и могучий Геркулес, апостол Павел и Антоний Великий — были здесь по крайней мере в воображении. Самого Христа, говорят, мучили здесь после смерти до Воскресения. Дух легендарных предшественников придавал вес каждому слову и жесту Макнайта и Канэвана, готовившихся к самой мифологической из всех возможных одиссей. Но кроме запахов и звуков, услышанных ими у ворот на Шэндс-уайнд, и вида средневекового Зверя — а это едва ли вселяло мужество, — они не могли знать точно, что их ожидает.

— Образ ада, — заметил профессор, — постоянно эволюционировал.

Его границы неоднократно расширялись и сужались, топография менялась: он покрывался то горами, то равнинами, население различной плотности увеличивалось, его сгоняли в кучи, заключали под стражу и, наконец, отпустили — эдакую демоническую диаспору. От античного Гадеса греков до пышущих печей Иезекииля, глубин преисподней Исаии, Апокалипсиса Иоанна, усовершенствованной тюрьмы Фомы Аквинского, тщательно разграниченных уровней Данте, хаоса Босха и величественных, но все же умозрительных адских глубин психологии Мильтона он все время был предметом трансформирующегося богословия, всеобъемлющих догм, горячечных мук поэтов, определял границы языка и все доминирующие представления о зле, стыде и дискомфорте. Как и лик Сатаны. Сначала, когда Церковь демонизировала культ Пана, он имел черты сатира, затем приобрел нечто от дракона из Откровения, Левиафана из Иова, греческой гарпии, а также все отталкивающие свойства и уловки, которые только можно было себе представить, — от нависших бровей до пены у рта, и лишь с Просвещением его вобрала в себя нематериальная форма абстрактных понятий и непреодолимых инстинктов.

— И теперь, я боюсь, у нас нет другого выхода, кроме как сойтись с ним лицом к лицу, — говорил Макнайт, — или по крайней мере с той чудовищной формой, которую слепило для него учение.

Простого гипнотизма оказалось недостаточно. Освобождение от скрытых воспоминаний показало, что они имеют дело не просто с измученным бессознательным, но с самим дьяволом. Это была не метафора, а извечная личность в своих правах, князь тьмы, рожденный носителем света. Установив это и заставив Эвелину признать факт существования жильца, они успешно приоткрыли врата ада, но чтобы выпустить заключенного там в суровых условиях узника, одних заклинаний было маловато.

— Раньше или позже, — с неуместным энтузиазмом заметил Макнайт, — все истинные герои должны пройти через Гадес.

Канэвана также охватило непреодолимое ощущение, что все решено и все сомнения остались позади. Это были такие волевые усилия, что он мог считать их только самостоятельными. Его успокаивали воспоминания о том, как сама Эвелина в их присутствии ни разу прямо не дала понять, что они недотягивают до реальности. А если их бог не отрицал их существования, то куда уж им с этим спорить?