Беликов хотел постучать в квартиру, но Кронштейн тронул его за плечо:

— Погоди, капитан.

Жестом призвав остальных к молчанию, он прижался ухом к двери и минуту прислушивался. Затем, вероятно удовлетворенный тем, что услышал, повернулся и, увидев сосредоточенные, напряженные лица, не понижая голоса, пропел:

— Капитан, капитан, улыбнитесь, ведь улыбка это флаг корабля…

На второй строке песенки Кронштейн легонько толкнул дверь, и она с негромким скрипом отворилась.

— Впрочем, это не про тебя, капитан, — продолжал ерничать бывший иеромонах, — про тебя другая песня: «Ну, а если кое-кто у нас порой мирно жить не хочет…» — Расхохотавшись, Кронштейн повел рукой: — Прошу, господа экзекуторы, нас уже заждались!

— Откуда вы узнали, что дверь не заперта? — спросил Есько.

Кронштейн пожал плечами:

— Почувствовал… Идемте же! — и первым вошел в квартиру.

Тот, кто выглядел как бывший учитель, скрестив ноги, восседал посередине комнаты на расстеленном коврике с оленями. Он курил трубку с длинным мундштуком и, не мигая, смотрел на вошедших. Он еще не решил, как с ними поступить. Вызвать Бара? Сибирский Тигр растерзает их в два счета, и стены окрасятся кровью… Или, может, извлечь скромных размеров шаровую молнию из электрической розетки? Хватит, чтобы дотла испепелить квартиру и всех, кто в ней находится…

Что-то шевельнулось в самой глубине сознания. При жизни, точнее, последние пятьсот-шестьсот лет он даже мысли не допускал об убийстве человека… Не так, ЧЕЛОВЕКА!

Пусть все идет так, как должно. Они не в состоянии нарушить его планы, так пусть живут. Довольно бессмысленных смертей! Ни эти люди, ни их предки ни в чем не виноваты перед ним.

— Доброе утро, — начал Есько. — Вы — Валентин Петрович Вереникин?

Тот, кто выглядел как Вереникин, молчал. Улыбался и молчал, пристально глядя в глаза «аномальщика».

«Нет, не этот», — решил он наконец.

— Степан Юрьевич, — вмешался Беликов, — вы, вероятно, забыли, что этот человек болен моторной афазией и говорить не может.

Тот, о ком шла речь, теперь смотрел в глаза следователя.

«И не он».

— Но кивнуть-то он в состоянии, — возмутился Есько. — Сидит, как истукан!

— Тихо! — провозгласил Кронштейн, — С этого момента и до того, как мы выйдем из этой комнаты… если еще выйдем…