– Что?! В ней ведь вся твоя жизнь!

Я вздыхаю.

– Ну, ты же знала, что мне поступают предложения, да? И последнее… В общем, оно все поменяло. Это даст мне время, чтобы попутешествовать и немного отдохнуть. Сделать передышку. Подумать о следующем проекте.

– Но ты же терпеть не можешь передышки.

– А теперь, наверное, готова ее сделать. Ненадолго. Лиз, это же куча денег!

– Большая куча?

– Больше десяти миллионов долларов.

– Господи Иисусе! Ты меня подкалываешь? Да ты же богачка! А что об этом думают твои сотрудники?.. Бога ради, хватит колотить в дверь! Я серьезно говорю!

Лайза возится с замком, и дети врываются в подсобку, один выдергивает у нее из рук телефон и рявкает:

– Кто это?

– Кто это? – игриво отзываюсь я.

– Сара? Сара! Когда ты вернешься? Где ты была?

Дети борются за телефон, и я по очереди говорю с каждым и рассказываю, что я была в длительной командировке по работе. Громко чмокаю всех по телефону, прощаюсь с Лайзой и одним глотком допиваю вино. Поговорив с ней, я чувствую себя и лучше, и хуже одновременно.

– Сара? Можешь мне спеть? Мне не спится.

В дверях стоит Эмма, щурясь от приглушенного света в гостиной. Я отставляю бокал и иду к ней, шепча ласковые слова, пока веду ее обратно в спальню. Ей нравится мой голос, это я точно знаю. Я не умею петь, никогда не умела, но максимум за три минуты мне удается усыпить Эмму.

Я глажу ее по волосам и чувствую, как на одеяло капают мои слезы, пока я пою ее любимую колыбельную. Я похлопываю ее по спине и целую в сладкие щечки. Сумею ли я через это пройти?

Я выскальзываю из ее комнаты – спокойной ночи, моя сладкая девочка! – и морщусь, когда скрипит дверь, угрожая разбудить Эмму. Сумки собраны. Ее летней одежды больше нет, я оставила ее в пункте сбора старой одежды в нескольких часах езды от Чикаго. Я протираю столешницу и загружаю вещи в машину. Вот и все. Последняя ночь в съемной квартире.

Я взвинчена, хочется позвонить кому-нибудь еще, успокоить себя болтовней. Хочется позвонить отцу, выяснить всю правду про письма. Он нарочно утаивал их от меня? И писала ли мама на самом деле? Но я знаю, как чувствителен отец, насколько становится эгоистичным, когда речь заходит об Элейн, каждое письмо от нее, наверное, было для него сокровищем, написанным только для него, а не для меня. У меня не хватает сил спросить его, да сейчас уже и неважно, писала она мне или нет. Когда я ее увидела, то открыла в себе нечто, и на это неспособно никакое письмо.

Я снова думаю о Райане, как просто было бы взять телефон и услышать его голос. Но вместо этого я набираю другой номер. Раздаются два гудка, потом три, и моя кожа электрически потрескивает. Я уже собираюсь завершить звонок, но тут слышу неуверенное «алло».