– Приложу все силы, – устало заметил Шоцкий.

– Строго между нами. И помните о сдерживающих факторах, тех, о которых вам говорил Кравчук.

У Шоцкого похолодело внутри.

– У вас будет время все обдумать, еще много времени. Вас, я так понимаю, скоро выпустят отсюда, вы отправитесь в отпуск, и там все переварите. Бывайте, полковник.

Степан Алексеевич пожал Шоцкому руку, захватил стул, и покинул камеру.

Шоцкий лег на кровать, опустил голову на импровизированную подушку и закрыл глаза.

День ушел в вечер, вечер поменялся местами с ночью. В камере было темно. Лишь тусклый свет, вероятно от фонарей, расположенных на улице, проникал сквозь решетчатое окно. Шоцкий спал.

Слабый ветерок колыхнул темноту в камере. Какая-то свежесть бегло коснулась лица Ивана Владимировича, и он тут же проснулся, открыл глаза и сел на кровати.

– Кто здесь? – испуганно прошептал он.

Легкая тень промелькнула мимо него и опустилась в дальнем углу камеры.

– Кто ты? – спросил Шоцкий, в тоже время, осознавая бессмысленность вопроса. Он был уверен, что не спит.

– А кто ты? – вопросом ответил мелодичный женский голос.

– Как ты здесь очутилась? – продолжал полковник.

– Ложь, как насаждаемое заблуждение, та же ложь. Ложь повсюду, и власть в ее руках… Ложь правит…

– Что тебе нужно?

– Тебе не хватает воздуха.

– Кто ты такая?

– Ты не хочешь этого знать. Мечешься, тянешься, сопротивляешься, но не хочешь. Однако ты способен дать бой.

– О, господи… Я тебя не понимаю…

– Меня никто не понимает.