Тем временем, ожидая ответа доктора по телефону, Нэнси стала испытывать нетерпение.

– Алло? – повторила она. – Кто это? Это доктор?

Всегда неспешный доктор Дарувалла все-таки знал, что на вопрос Нэнси придется ответить; просто он не хотел, чтобы на него наезжали. Бесчисленные дурацкие реплики заскакали в мозговом отсеке сценариста; это были остроты умника, то есть крутого парня, – обычный закадровый голос из старых фильмов об Инспекторе Дхаре («Плохое уже произошло – худшее еще происходит. Женщина это заслужила, – в конце концов, она могла что-то знать. Итак, карты на стол»). После такого бойкого творческого пути доктор Дарувалла явно испытывал проблемы с тем, что же сказать Нэнси. По прошествии двадцати лет трудно было заговорить как ни в чем не бывало, но доктор все-таки попытался.

– Так это вы! – сказал он.

На том конце провода повисло молчание. Как будто Нэнси ожидала от него не меньше чем чистосердечного признания. Фаррух почувствовал, что это несправедливо. Почему Нэнси хочет, чтобы он считал себя виноватым? Ему следовало бы знать, что к чувству юмора Нэнси непросто подобраться, однако Дарувалла, рискнув это сделать, свалял дурака.

– Ну и как нога? – спросил он ее. – Получше?

14 Двадцать лет

14

Двадцать лет

Завершенная женщина, ненавидящая женщин

Завершенная женщина, ненавидящая женщин

Плоская и глупая шутка доктора отозвалась пустотой в телефонной трубке, поскольку Нэнси по-прежнему молчала. Ее молчание было как эхо, будто Фаррух позвонил на край света. Затем доктор Дарувалла услышал, как Нэнси кому-то сказала: «Это он». Ее голос прозвучал невнятно, да и трубку она, скорее невольно, прикрыла ладонью. Фаррух не мог знать, насколько смиренней сделали Нэнси эти двадцать прошедших лет, погасив ее энтузиазм.

Двадцать лет назад она предстала перед молодым инспектором Пателом с завидной решимостью не только передать ему дилдо и рассказать в деталях о мерзких преступлениях Дитера, но и подкрепить исповедь намерением изменить свою жизнь. Нэнси сказала, что хочет исправить допущенные ошибки, и обрисовала свои чувства к молодому Пателу настолько выпукло, что в результате настоящий полицейский долго молчал. Как Нэнси и предполагала, ей удалось пробудить в этом инспекторе сильнейшее, мучительное желание, однако он сдержался, поскольку был не только профессиональным детективом, но и джентльменом – не чета ни туповатым футболистам, ни пресыщенным европейцам. Одно было ясно: чтобы тяга друг к другу переросла в физическую близость, Нэнси самой придется сделать первый шаг.