Он одной рукой открывает дверь на балкон и выталкивает Сандрину наружу. Сандрина падает на плитку, шершавую и влажную от дождя. Ее голова горит, ладони горят, колени горят… На улице холодно, и дыхание вырывается изо рта отчаянными облачками. Она переводит дух и снова начинает умолять, она умоляет: «Нет! Нет, прошу, не надо!»

Она видит, как ноги господина Ланглуа перешагивают порожек и ступают на мокрый пол, сначала одна, потом вторая. Он говорит: «Это твоя вина, это ТВОЯ ВИНА». Он замахивается. Она хрипит: «НЕТ!» — но бесполезно, он бьет ее, бьет ногой, со всей силы, прямо в живот. От удара она складывается пополам, она думает о крошке, она повторяет: нет, нет, нет, сворачивается клубком, сжимается, как только может, вокруг крошки, чтобы защитить то, что осталось. Кто-нибудь придет, кто-нибудь придет; она скулит, она повторяет: «Пожалуйста, умоляю!»

Он снова бьет носком ботинка сначала по бедру, потом выше, по почкам. Сандрина думает, что и вздохнуть не может, но нет, она кричит. Боль ужасающая. Кто-нибудь придет.

— Видишь? Видишь, что я из-за тебя делаю? Видишь, что ты натворила? Ты что? Увидела эту суку и подумала, что можешь поступить, как она? Что можешь уйти? Да кто ты такая, жирная блядь, корова, за кого ты себя принимаешь?

Он пинает ее, а она, оставаясь зажатой, кричит:

— Стой! Стой! Я, я виновата! Прости! Прости!

Он наклоняется и хватает Сандрину под мышки; косточки бюстгальтера сдирают кожу под грудью. Он ставит ее на ноги и прижимает к перилам балкона:

— Видишь, видишь, что ты наделала!

Она стонет:

— Прости! Прости! Остановись, не надо, я вернусь, если хочешь, я больше никогда не уйду, прости!

Но он не слышит, он говорит только о том, как она унизила его, о ее наглости и ничтожестве, что она пустое место, кусок дерьма. Неужели она думает, что найдет кого-то другого, она — тупица, жаба? Или уже нашла? Кто тебя трахает, блядь такую?

Он говорит:

— Все, я сыт по горло, больше никакие шлюхи мне не нужны. Но тебя, тумба, тебя я не отпущу.

Он сдавливает шею Сандрины, и ее крики переходят в хрип. Спина и ноги вдавливаются во влажный бетон, металлическая подставка для цветочных ящиков больно впивается под лопатки. Она хочет выдавить из себя еще одно «нет», но из горла выходит только сипение. Ей жарко, кровь приливает к голове, ищет выхода, она задыхается, она стискивает запястья господина Ланглуа, пытается их расцарапать, она уже не слышит ничего, кроме отчаянного биения пульса в висках. Царапать не получается, и на последних остатках воздуха она хочет вымолвить «нет», но не издает ни звука, в глазах вспыхивает красный свет, и в этом гаснущем свете она замечает в гостиной какое-то движение. Против воли ее глаза останавливаются на маленьком силуэте в пижаме, и она снова пытается крикнуть «Нет!» — но теперь не ради себя.