Выронив телефон, Сандрина запускает руку в карман брюк и достает устройство срочного вызова, которое, по счастью, лежит там. Ноги Матиаса исчезают под кроватью. Там чемоданы и одеяла в больших пластиковых мешках.

ЛИЗА, ЛИЗА, ЛИЗА.

Матиаса не видно.

ЛИЗА, ЛИЗА, ЛИЗА…

Сандрина нажимает на кнопку снова и снова, но ничего не происходит. Она думала, что будет какой-то звук или что-то вроде этого, но ничего не видит и не слышит, работает устройство или нет, непонятно, кнопка остается серой, не загорается.

Почва уходит из-под ног, и когда ее рука наконец касается одеяла, ей кажется, что прошло сто лет. Он уже в гостиной. Еще несколько метров. Время кажется бесконечным. Шаги приближаются. Но она успевает. Падает на кровать и прячет бесполезное устройство под одеяло.

Он идет.

ВЫТАЩИ РУКУ ОН ИДЕТ.

Господин Ланглуа заходит. Она лежит на постели, прижав руку к дешевой, очищенной от золы цепочке на шее.

Она видит его. От бешенства он с катушек слетел. Нет, не то, не то… Он целиком охвачен бешенством. Она чувствует, как его ярость волнами накатывает на нее, но он не слетел с катушек, он не безумен. Напротив. Это тот хладнокровный господин Ланглуа, который впечатал ее лицо в булочку с изюмом. Господин Ланглуа именно этим и отличается: для него все просто. Господин Ланглуа видит и слышит только себя. В своем стремлении к насилию он не колеблется, он не раздумывает, ударить или нет, его нисколько не занимает, причинит он боль или нет. Есть мгновение до побоев, есть мгновения после побоев, и есть сами побои. Удар для него — это единица времени. Одновременно бесконечная и неуловимая.

Он входит и смотрит на нее, спрашивает:

— Где он?

Она с трудом садится, затылок раскалывается от боли.

Солги.