Они оба посмотрели на море могил в мерцающем лунном свете, скрывающих закопанные тела, как луковицы, ожидающие весны.

Ранее днем Чеймберс обошел все кладбище в поисках разрытой земли или нового газона, идеально подходящего, чтобы спрятать тело в преддверии торжественного открытия. Час, проведенный в компании мертвых, все еще проигрывался у него в мыслях.

— Я нашел ее могилу, — пробормотал он, начиная разговор, что было для него нехарактерно. — …Матери Коутса, — пояснил он.

— Интересно, сидели бы мы здесь, если бы она не была такой неудачницей?

— Я думал о том же, — сказал Чеймберс и подался вперед, будто что-то заметил, но затем снова расслабился, когда мимо ворот промелькнул бегун. — Знаете, что написано на памятнике? «Элизабет Мари Холлоус. С тысяча девятьсот сорок четвертого до тысяча девятьсот семьдесят седьмого».

— И все?

— И все. Ничего о том, что она была конченой наркоманкой… даже во время беременности, или о том, что она почти убила своего ребенка, передав ему кровь, зараженную своими зависимостями, или о том, что из-за ее слабости умерли девять невинных людей.

— Да, такие вещи любят опускать, — сказал Винтер.

— Может, не стоит, — рассудил Чеймберс. — Может, если бы начали выбивать список всех без исключения грехов на камне, под которым человеку предстоит провести вечность, люди бы дважды подумали, прежде чем совершать их, взяли бы на себя хоть немного ответственности за жуткие вещи, которые делают друг с другом.

Винтер взглянул на своего мрачного коллегу:

— Вы в порядке?

— Наверное, просто устал.

— На более положительной ноте из всего этого получилась как минимум одна хорошая вещь.

Чеймберс застонал, не в настроении обсуждать расцветающую любовную жизнь Винтера.

— …Я уже довольно давно чувствовал, что мне чего-то не хватает, — все равно продолжил он.

— Ага.

— …Был неудовлетворенным. — Чеймберс скорчил гримасу. — Думаете, это стоит включить в письмо?