Йенс Хордер продолжал оплачивать самые необходимые счета, неуплата которых снова привела бы к ним непрошеных посетителей. Когда он появлялся на почте, люди не сводили с него глаз. Он не делал ничего, чтобы обратить на себя внимание, он даже ничего не говорил. Просто теперь он источал неприятный запах, а по одежде сразу было видно, что ее уже очень давно не стирали.
Когда-то окружающие делали комплименты его красивым, необычным рубашкам, сшитым женой. А когда мать аптекаря незадолго до смерти вдруг заявила, что задняя часть его рубашки сшита из пропавшего у нее ночного платья, все списали это на то, что у старушки прогрессирует деменция. Однако после несчастья, случившегося с дочерью, Йенса видели в одном и том же заношенном сером свитере, который не мешало бы постирать и очистить от осевшей на нем стружки, и на штаны неплохо было бы поставить заплатки. Ботинки он тоже давно не менял – ему было хорошо и в старых резиновых сапогах, у которых он по непонятным причинам вывернул наизнанку голенище, но не утруждал себя тем, чтобы стряхнуть с них грязь, перед тем как войти в помещение. Кепка на нем была всегда одна и та же, даже после того, как местный фермер из сочувствия подарил ему новую.
Только запах раз от раза менялся. Причем – в худшую сторону.
Едва завидев в окно его грузовик, две женщины, по очереди работавшие на кассе, даже начинали ругаться из-за того, кто будет его обслуживать. А люди в очереди пропускали его вперед, чтобы он скорее покинул помещение. Те, кто его не знал, зажимали нос и бранились. Те, кто знал Йенса, бросали друг другу полные сочувствия взгляды, молча соглашаясь друг с другом. Кто-то пытался поздороваться с ним, когда он проходил мимо, на что Йенс отвечал лишь мимолетной улыбкой. Вскоре он перестал даже улыбаться и просто молчал, уткнув глаза в пол.
Приезжавший на Ховедет почтальон тоже заметил перемены. Раньше он оставлял редкие письма для Хордеров прямо у дома, а заодно – забирал пару писем от Йенса или Марии для отправки. Сейчас же ему приходилось довольствоваться безымянным почтовым ящиком у поворота к дому. Посылки – а они приходили редко – он оставлял в деревянном ящике. Если для супругов было сообщение, то и его он оставлял там же – для этого Йенс оставил ручку и бумагу.
Затея Йенса со шлагбаумом удивляла его, но не сильно, потому что он сам был из немного чудаковатой семьи с южной части острова. Ходили слухи, что он был нежеланным ребенком корстедского почтальона Нильсена, которого все звали «любимчиком». Такое прозвище он получил, судя по всему, потому, что официально отцом ребенка считался затонувший косоглазый фермер с судимостью за совершение действий сексуального характера в отношении лошади. Другими словами, почтальон прекрасно понимал, что такое слухи и семейные тайны.
Он надеялся, что наступит тот день, когда для Хордеров придет такая посылка, что он будет просто
Лив знала, что ей нельзя никому попадаться на глаза – это был вопрос жизни и смерти, поэтому, как только ей казалось, что поблизости кто-то есть, она тут же пряталась в самый дальний угол контейнера. Вместе с отцом они оборудовали для нее удобное местечко среди покрышек и коробок. Два больших одеяла и занавески спасали от холода, а если их не хватало, то на помощь приходил мешок с теплой одеждой. Еще у Лив в контейнере были книжки, карманные фонарики, батарейки, конфеты, печенье, хлеб, бутылки с водой, так что она ни в чем не нуждалась.
Сначала, когда все начали ее искать, она не решалась включать в контейнере свет. Она тихонько лежала под одеялом в грохочущей тьме и прислушивалась к каждому звуку. Из-за постоянной темноты Лив даже не могла отличить день от ночи – время для нее слилось в единое целое. Вскоре темнота стала давить на глаза и легкие.
Она скучала по Карлу, который не хотел приходить в гости.
Спустя долгое время он наконец пришел. Она его не видела, но знала, что он был рядом с ней посреди этой тишины. Лив не осмеливалась заговорить с ним, потому что боялась, что их могут услышать, но Карл шептал ей на ухо, что он здесь и ему страшно: он боится незнакомцев, темноты, времени, неуверенности в происходящем и нехватки воздуха. А еще – запаха, который навис над ними, словно тяжелая туча из старой жвачки, пыли, плесени, засохших сгустков краски и скипидара.
В этот момент она успокоилась. Она молча утешала Карла и почувствовала себя еще сильнее прежнего. Пока она сосредоточена на том, чтобы успокоить брата, страх не сможет ею завладеть.
Они долго так лежали – Лив и Карл, охваченные тьмой, тьму окружали вещи, а вещи – запечатанный металлический контейнер. Близнецы думали о свежем воздухе, аромате леса и пытались вдохнуть его через небольшое отверстие тяжелой шторы.
Потом они услышали, как кто-то открыл висячий замок калитки, и через щель Лив услышала говорившего с ней отца. Наконец она решилась включить фонарик, который все это время сжимала в руке.
Отец пришел с горячим чаем и консервами, разогретыми на маленькой газовой конфорке. На кухне к конфорке уже можно подобраться с трудом, и раз уж теперь готовил только Йенс, он решил оборудовать, как он говорил, «свою кухню». Сверху он натянул парусную ткань для защиты от дождя и иногда зажигал свой самодельный факел и ставил его рядом с конфоркой в подставку для зонта, так что на этой «кухне» пахло едой и смолой. У чая и горячей еды был вкус счастья. У воздуха над открытой крышкой контейнера – тоже. Свет был такой теплый и приятный. И папа был рядом.
Лив рассказала ему о темноте и тяжелом воздухе. Он ушел, но скоро вернулся, подстелил газету для металлических опилок и просверлил три отверстия сбоку контейнера. Потом он смял газету с опилками и спрятал ее среди других газет. Отверстия он накрыл тканью, а чтобы она не слетела – зафиксировал ее сверху клейкой лентой.
– Так у тебя будет свежий воздух, когда нужно, – сказал он. – Можешь поднимать ткань, если будет душно или захочешь посмотреть на дорогу. Но помни про свет. Ни в коем случае нельзя включать свет, если ткань отодвинута, иначе все будет видно. Поняла?
Лив кивнула. Она послушно выключила фонарик, подняла ткань и посмотрела на три отверстия в форме треугольника вершиной вниз. Через нижнее отверстие Лив сделала медленный, глубокий вдох: она почувствовала запах елей, травы и соленого морского ветра. В верхние два отверстия она посмотрела на ночное небо и освещавшую дорогу луну. Где-то рядом ухала сова. Лив повторила за ней и улыбнулась, когда отец положил ей на плечо свою руку.
– Как хорошо у тебя получается, – прошептал он и добавил, что Лив лучше оставаться в контейнере, пока ее не перестанут искать. – Полицейские должны убедиться, что ты погибла, Лив. Тогда нас оставят в покое.
Лив все понимала. Это хорошо, что их оставят в покое.
Как-то раз девочке разрешили выйти наружу. Отец взял ее на руки и вытащил из контейнера, хоть она и сказала, что может вылезти сама. Рядом Йенс поставил пару коробок и тракторную шину, чтобы она в случае необходимости могла быстро забраться обратно. Запереть себя сама, сидя в контейнере, она, по понятным причинам, не могла, но Йенс кое-что придумал – внутри он установил металлическую палку, которой Лив могла подпереть крышку, чтобы никто не мог открыть ее снаружи. Ради ее же безопасности.
В гостиной ее ждал подарок – два крольчонка, которых Йенс нашел на обочине. Лив с несвойственным для нее страхом запустила руку в коробку и погладила их гладкую шерстку. Кролики должны жить в доме, нельзя оставлять их в лесу, где полно ловушек, нельзя снимать с них шкуру и готовить из них рагу. Маленькие живые кролики так ласково смотрели на нее, что-то грызли, жевали и ерзали на соломе. От счастья ее сердце забилось быстрее.
Но в этот день Лив почему-то все равно забралась к маме в постель вся в слезах. И мама тоже почему-то плакала. Они ели конфеты, хрустели печеньем и читали книгу о невероятной любви. Вслух читала Лив, а ее мама, которая знала, что это такое, чувствовала, как плод этой любви толкается у нее в животе.
* * *
Родился малыш. Слишком рано. Мария рожала в спальне в своей кровати, с которой она тогда еще могла сама встать, правда – с большим усилием.
Роды принимали муж и дочь.
Перед глазами Лив развернулась целая драма. Головка! Маленькая головка, больше похожая на вытянутую мраморную луну, выглянула из огромного тела.
Лив смотрела на мамины страдания, на жидкость, на маленькое тельце, которое, хоть и очень неохотно, но наконец показалось вслед за головой. Прозрачное, мокрое, крохотное тельце с длинной, серо-белой змеей, торчащей из пупка.
Лив слышала, как мама кричит все громче и громче. Она не просто громко кричала. Не так, как кричит хищная птица. Словно жуткий рев из недр земли. Бессловесный вопль.