Пол под кроватью сотрясался. Большое тело на ней напоминало трясущуюся землю: горы, ущелья, леса боролись с неведомой силой прямо перед Лив.

Мама кричала.

Из-за чего-то или на кого-то.

Перед ней висел крошечный человечек.

Головой вниз.

Папа держал его за ноги и бил.

Зачем он его бьет?

Вдруг стало тихо.

Карл был напуган до смерти.

Лив доверили обрезать пуповину своим перочинным ножом. Затем ее зажали и перевязали бинтом. В ночных походах Лив добыла столько пластырей, марлевых и компрессионных бинтов в магазине самообслуживания «Фальк» на окраине Корстеда, что недостатка в доме не было. Неужели людям и правда нужно столько бинтов?

Ребенок тоже боролся. Изо всех сил. Он выбрался из недр земли, воды, тьмы и теперь задыхался в этом воздухе. Не издавая ни звука. Он лишь немного приоткрыл свои крошечные губки. Как те камбалы.

Но он больше не мог. Он был слишком мал, чтобы жить.

И наконец перестал бороться.

Когда закричал отец, Лив постаралась закрыть Карлу уши. Он кричал, как все хищные птицы вместе взятые; как сова, чайки, раненый еж; так кричит косуля, потерявшая своего олененка; так кричит от боли барсук. Йенс кричал так, как кричит отец, который нашел своего утонувшего в ночи ребенка. И так, как кричит ребенок, который нашел своего отца мертвым в зарослях вереска.

Он кричал так истошно, так отчаянно.

Но безумнее всего Йенс кричал в день, когда под колыбелью нашел маленького мальчика с разбитым черепом, а рядом с колыбелью – выпавшие из нее доски. В тот же момент он осознал то, с чем никогда не сможет смириться: опьяненный своим счастьем, он не заметил, как забыл вкрутить несколько последних болтов, что он потерпел крах и как столяр, и как отец, что это он убил своего собственного сына. Он никогда не сможет рассказать об этом своей любимой из страха потерять и ее тоже.

Онемевшими руками он собрал доски и вставил их на место, так чтобы эта колыбель не отличалась от соседней. Он опустился на колени перед бездыханным сыном и сел на пол. Он не трогал его, только смотрел на кроваво-красный нимб над крошечной головкой и кричал, что было мочи. Потом прибежала Мария: она подняла ребенка и, крепко прижав его к себе, тоже начала кричать.

Во время падения мягкий затылок Карла впился в ящик с инструментами. Безжалостный металлический угол.

Так кричал Йенс и теперь. Где-то на подсознании Лив узнала этот крик.

Мария плакала в полудреме, что-то бормоча себе под нос, а Лив вытирала ее полотенцем. Йенс исчез с маленьким безжизненным тельцем в руках.

«Это девочка» – были его последние слова перед тем, как он вышел из спальни с ребенком в руках.

Дорогая Лив,

Нам не стоило пытаться родить тебе младшую сестру или младшего брата, но твой отец настаивал на этом. Он говорил, что нам нужны двое детей. Как раньше. У него тоже был брат, и у тебя был брат-близнец. Йенс говорил, что нужен баланс. А я просто любила его. Я и сейчас его люблю!

Возможно, этому ребенку не суждено было выжить. Мы бы не смогли о нем позаботиться. Во всяком случае, не так, как нужно. Я боялась этих родов. Боялась родить его раньше срока, боялась, что он когда-нибудь вылезет из меня. Я боялась этого ребенка!

Поэтому я не тужилась как следует; я пыталась оставить его внутри. Я зажала его, возможно, тем самым задушив. Что, если я сама убила своего собственного ребенка?

А может быть, иногда рождаются дети, которым просто не суждено жить. Может, это не моя вина и твоей младшей сестре просто было не суждено увидеть этот мир.

Я не знаю, Лив.

Я пытаюсь найти успокоение после несчастья, произошедшего с Карлом, но пока так и не нашла. Я подозревала твою бабушку, потому что она пила таблетки, после которых вела себя непредсказуемо. Обычно после них она была сонной, а иногда была вспыльчивой, безумной. Меня это пугало, да и ее, думаю, тоже.

Карл много кричал, может быть, она не могла больше это терпеть. Мы думаем, так все и было. Она не могла терпеть его крик, достала его из колыбели, стала качать и уронила на ящик с инструментами, который стоял у кроватки. А может, она сделала это специально? Мы думаем – специально. Поэтому после ее отъезда стало легче. Тем не менее я не могу успокоиться, потому что до конца не знаю, что произошло.

Может быть, это и не ее вина. Что, если это я виновата? Я мало спала, один день был похож на другой; я тоже, можно сказать, была больна. В голове что-то было не так. Я была измученной и боялась того, что ждет нас в будущем. Иногда я не помнила то, что только что сделала. Могла ли я сделать это с твоим братом?

Ты сможешь простить меня?

С любовью, мама.

Трактир и ребенок

Трактир и ребенок

Если на остров приходит сильный шторм, то это не проходит бесследно. Мужчины с трубками, папками под мышкой, в аккуратных ботинках медленно передвигаются среди дневного тумана и, прищурив глаза, делают измерения, отмечая направление ветра и опасность падения. А потом, зафиксировав результаты на разлинованной бумаге синей ручкой, они отправляются пить кофе. А если мирное море решает тихонько пробраться сквозь водоросли, то никто и не замечает, что с каждой стороны пропадает немного песка. Что море незаметно оставляет за собой пустоту.

С каждым годом Хальсен становился более узким. Две параллельные вселенные гравийной дороги из водорослей, камня, песка и зарослей дерезы сокращались синхронно и незаметно. А сама гравийная дорога начала тонуть в сорняках, которые жили в постоянном страхе оказаться под колесами машины. Чаще машин по гравийной дороге ступал только одинокий ребенок, убегающий ночью с пустой сумкой, чтобы наполнить ее доверху и скорее вернуться домой.

* * *

Роальд заглянул в холодильник и почесал голову. Он был почти уверен, что там стояли две упаковки с запеченным картофелем, а не одна. Он был также уверен, что перед сном ставил лимонад на полку. Он посмотрел вокруг и никаких других признаков вторжения на кухню трактира не обнаружил.

Сначала он думал, что кто-то из гостей тайком заходит на кухню ночью, чтобы взять себе что-то перекусить. Но было кое-что, что не укладывалось в эту схему. Вторжения происходили регулярно, иногда с промежутком в несколько дней. Потом он обнаружил, что пропадает не только еда. Не хватало разных забавных мелочей. Как-то утром он не смог найти игральные карты, хотя точно помнил, что накануне вечером оставил их на кухонном столе. В другой раз повар сказал ему, что недосчитался одной кастрюли. Подобные случаи повторялись, но найти виновного так и не удалось.

Конечно, это мог быть и сам повар, но Роальд слабо в это верил. На кузена это было не похоже. Роальд даже не мог представить себе более надежного человека, чем этот талантливый кулинар, и отказывался верить в то, что кузен рискнул бы своей работой, променяв ее на мелкое воровство.

Повар спокойно относился к тому, что из кухни что-то пропадало. Он просто смеялся. Сказать, что кухня и склад были у него под контролем и что он знал, где что лежит, было бы преувеличением. По правде говоря, он подозревал, что это Роальд пробирается на кухню ночью и доедает оставшееся с вечера. Он шутливо намекал об этом Роальду, тот отнекивался, повар начинал смеяться, и на этом все заканчивалось.

Кто же это тогда был? Кому могло прийти в голову красть со склада остатки еды, карты, ручки, содовую, тунец в консервной банке? И как ему это удавалось?